По паспорту Маргарите Павловне было восемьдесят два. По её собственным подсчётам – около двухсот.
Лёгкая паутинка морщин на лбу, серебро в волосах, жемчужного цвета глаза. Она любила белые блузки, своего чёрного кота Аристотеля, бордовый абажур, доставшийся ей от матери. Читала наизусть Гумилёва и Бродского, слушала Шостаковича, открыв настежь окна.
Маргарита Павловна всегда держалась прямо. Ходила медленно, но уверенно, постукивая каблучками по стёртому паркету своей квартиры. Носила массивные серебряные серьги с чёрным агатом и старинный перстень с вензелями.

И хотя память иногда подводила её в бытовых делах, она всё ещё прекрасно помнила то время, когда в крепких объятиях князя Вяземского легко и беззаботно кружила на балах в Зимнем. А потом, подгоняемая ночным весенним ветром, – над его крышами.
Как, укутанная в соболя, каталась в санях вдоль застывшей Невы.
Как потом обменивала эти соболя на кучку дров, когда её город решил сменить имя.
Как встретила его, своего Мастера. Но он сделал выбор в пользу другой Маргариты, москвички.
Как почти что жила над Ладогой, подсвечивая тот главный путь. Выживала благодаря стайке птиц, что подкармливала её в самые чёрные дни…
Где теперь это всё? Утекло в небытие вместе с её молодостью, красотой, силой.

Маргарита Павловна давно осела. Оставила полёты и чудеса. Лишь изредка гадала на картах одиноким соседкам. Жила в крохотной питерской квартирке с выходом на крышу. Разводила герань, кормила ворон и бездомных кошек. Зимой вязала уютные, бесконечно длинные шарфы. А летом усаживалась на крыше с чашкой чего-то дымящегося и наблюдала, как вечернее солнце заливало нежно-розовым купола Исаакиевского, а потом, не спеша, уходило за горизонт.

По вторникам и субботам созванивалась с внучкой Алей. Та рассказывала бабушке про Париж, Лондон и Токио. А она вновь и вновь повторяла: “Пора бы, Аленька, научиться летать!”
— Я и так летаю, бабуль, — смеялась Аля, — несколько раз в месяц, на дальние рейсы. Это же моя работа.
— Я совсем о другом, — говорила Маргарита Павловна, — о настоящих полётах, когда дух захватывает и можно потрогать облака.
Но Аля лишь молча вздыхала, а потом меняла тему.

Осенью, когда ходики на стене замедляли свой бег, а стаи перелётных птиц проносились мимо окон, Маргарита Павловна пекла цветаевский яблочный пирог, заваривала душистый чай и звала гостей: парочку молодых художников-авангардистов из соседней квартиры, усатого булочника, который каждое утро снабжал её свежей ароматной сдобой, курьера из доставки продуктов, который писал печальные стихи о любви, почтальоншу Тосю, частенько захаживавшую к Маргарите Павловне без писем, просто так, поболтать, погадать на кофейной гуще.
Так и сидели они все вместе под бордовым абажуром, такие разные, такие уже родные. Много говорили по душам, спорили, смеялись, в сотый раз смотрели выцветшие фото в альбомах, пели песни под гитару. Маргарита Павловна подливала чай да подкладывала клубничное варенье в хрустальную розетницу, делилась с молодёжью житейской мудростью и фамильными рецептами – так и доживала до Нового года.

31 декабря обязательно приезжала Аля, красивая, счастливая, с подарками. Уговаривала бабулю перебраться к ней в Москву. Но Маргарита Павловна лишь качала головой “Да какая Москва, Аленька? Тут моё место.” А потом снова и снова просила внучку научиться летать.

С каждым днём ходики на кухне бежали всё медленнее, пока совсем не остановились. Был сентябрь. Закатное солнце озарило нежно-розовым купола Исаакиевского и медленно покатилось к горизонту.
“Пора!” — подумала Маргарита Павловна.
“Пора!” — прокричали пролетающие мимо вороны.
Маргарита Павловна распустила волосы, сняла серьги, перстень и взлетела вместе со стаей чёрных птиц.
Она покружила над своим домом, над Невой и Дворцовой, Исаакиевским, Марсовым полем. Поднялась высоко-высоко, превратившись в маленькую чёрную точку, а потом скрылась в облаках.

#рассказы_writing_lena

⤵️⤵️⤵️