Землю эту щедро одаривало солнце летом, наполняя силой урожай, а зимой нежно укрывали от холодных ветров белоснежным полотном снега. Процветал край под правлением семьи Чон, и не было ни болезней, ни горя.
Но люди тревожно шептались среди богатых на выбор торговых лавок, что после удачи ждет их всех кара небес.

Уж много лун как не заняты думы их юного принца женитьбой, а лишь другом его сердечным.

Говорили, что чужими страстными губами и сильной хваткой был околдован — украден их господин, чья душа отныне принадлежала звериному взгляду и бархатному голосу.

Склонял головы народ в Его присутствии и не называл никак, ибо слышали одни и горячо рассказывали другим, как ломается голос принца в страсти Его именем, за тонкими стенами покоев.

Знал народ, что владеет Он одинаково хорошо и мечом, и волей их юного господина, оберегая от внешних бед и хрупкое тело.

Молился народ, чтобы звонкий смех и нежность улыбки в сильных объятиях не сменились горечью слез и алыми росчерками на цветочных одеяниях.

Принц Чон, чье имя с любовью выкрикивала детвора на всех ярмарках, теперь знал лишь одну истину.

Её шептали яркие губы в отблесках догорающих свеч, намертво запечатывая в чужом сознании плавным движением бёдер.

Власть Его любви не нуждалась в короне, а держалась на сверкающей стали, непреклонном духе и на всепоглощающем тепле, с которым сильные руки сжимались вокруг острых плеч.

— Боишься ли ты кары небесной, о которой шепчется напуганный люд? — дрожаще выдыхал принц, касаясь длинными пальцами острой скулы, оглаживая ниже до мякоти раскрытых губ, и, дальше, по контуру крепких мышц.

Голос принца прерывался воздушно от чувств, терял всякую гордость, становясь трепетной мольбой, стоило ощутить в ответ на коже страстное дыхание.

Чужой низкий смех полон абсолютной нежности и восхищения перед наивной открытостью.

Тот, кого страшился весь край, покорно прижимался к пульсации жизни на длинной шее, наслаждаясь тем, как учащенно бьется доверчивое сердце.

— Небеса не посмеют забрать тебя, — рокотал Он приглушенно, принимая грудью поспешное дыхание и прижимаясь ещё отчаяннее, не позволяя ничему нарушить их единение. — А другой кары я не боюсь.