Я в детстве заболел От голода и страха. Корку с губ Сдеру — и губы облизну; запомнил Прохладный и солоноватый вкус. А всё иду, а всё иду, иду, Сижу на лестнице в парадном, греюсь, Иду себе в бреду, как под дуду За крысоловом в реку, сяду — греюсь На лестнице; и так знобит и эдак. А мать стоит, рукою манит, будто Невдалеке, а подойти нельзя: Чуть подойду — стоит в семи шагах, Рукою манит; подойду — стоит В семи шагах, рукою манит. Жарко Мне стало, расстегнул я ворот, лёг, — Тут затрубили трубы, свет по векам Ударил, кони поскакали, мать Над мостовой летит, рукою манит — И улетела... И теперь мне снится Под яблонями белая больница, И белая под горлом простыня, И белый доктор смотрит на меня, И белая в ногах стоит сестрица И крыльями поводит. И остались. А мать пришла, рукою поманила — И улетела...
С остывшей головой задумываюсь: если события этого года показывают, что гнилой двуличной скотиной может оказаться даже тот человек, про которого ты бы никогда в жизни подобного не подумал — вот этот урок о том, что надо быть внимательней и не развешивать лишний раз уши, или о том, что нужно доверять вопреки и несмотря? Подумаю об этом когда-нибудь ночью.