Искусство быть другим

Евгений Евстигнеев, 100-летие со дня рождения которого отмечается 9 октября, в юности не только не собирался становиться актёром, но даже и не мечтал об этом. В театр и кино он попал совершенно случайно: не он выбирал профессию, а профессия выбрала его. Причём безо всяких конкурсов и экзаменов, но совершенно безошибочно. По единогласному признанию коллег, именно Евстигнеев был тем великим, неповторимым, неподражаемым артистом своего поколения, искусство которого так и осталось непостижимой загадкой.

Как он достигал столь недосягаемой убедительности своих персонажей, не понимал никто, сколько ни пытался. Не мог объяснить этого даже сам Евстигнеев. Своим студентам (а у него были ученики) он всегда говорил: не старайтесь повторить меня, просто смотрите, что я делаю, и учитесь. «Наблюдать за ним, пытаться понять, осмыслить его было великим уроком», — вспоминала одна из его учениц. А ещё один участник тех «семинаров» от Евстигнеева резюмировал свои впечатления так: «Он показывал. Повторить было невозможно».

Есть великие и даже гениальные поэты, а есть поэты для поэтов — такие, чьё филигранное мастерство в состоянии оценить лишь профессионалы, которые занимаются стихосложением каждый день. Евстигнеев был актёром для актёров. Зрители, конечно же, любили артиста и его роли, но по-настоящему масштаб его дарования могли оценить лишь те, кто сам регулярно выходил на сцену и знал, что такое технические «швы», которых у Евстигнеева не было вовсе.

Станислав Любшин, много лет проработавший с ним в «Современнике», сказал однажды: «Единственным человеком, который в те годы показал, что такое русская школа перевоплощения, русская школа переживания, был Евстигнеев. Может быть, сознательно, может быть — по зову природы своей он открыл, подобно Щепкину, способ сценического существования русского артиста… Ты видел живого человека — не Евстигнеева, играющего эту роль с его личной психологией, а вот того, кого он играет. Ни одному из наших современных артистов это не удавалось».

Щепкин — один из признанных основоположников русской актёрской школы, человек, который в первой половине XIX века сформулировал, что такое русский театр и каким он должен быть. Любшин ставит Евстигнеева наравне со Щепкиным. И не только с ним. «Были актёры, которые не просто играли, не просто ощущали время — они создавали целые направления, причём не только в сценической деятельности, но и в культуре. Тот же Михаил Чехов, Мейерхольд. И среди них — Евстигнеев», — утверждал Станислав Любшин.

Константин Райкин, лежавший в массовке у ног Евстигнеева в спектакле по Горькому «На дне», вспоминал: «При всей крупности игры он обладал такой животной органикой, что, даже находясь рядом, невозможно было увидеть никаких швов». Райкин — великолепный профессионал, очень хара́ктерный актёр, к тому же сын великого Аркадия Райкина, профессия артиста для него — потомственная, семейная. И если он утверждает, что не смог заметить «швов» в игре Евстигнеева, то к этому надо отнестись как к факту.

Константин Райкин всячески пытался понять «систему» Евстигнеева, чтобы научиться у него, тщательно наблюдая за его действиями по ходу пьесы, но так и не смог. Потому что Евстигнеев не «изображал» на сцене своего героя, то есть другого человека, — он действительно становился другим человеком, абсолютно неузнаваемым! И при этом ему совершенно не требовались особый грим или какая-то иная театральная или киношная мишура.

Эльдар Рязанов, работавший с Евстигнеевым в трёх фильмах, однажды сказал о его искусстве почти то же, что и Райкин: «Даже у Смоктуновского я вижу швы. А тут — хоть убей, нет как нет». Рязанов — опытнейший режиссёр, работавший с лучшими артистами, человек, который знал, что такое «швы», где они прячутся и как их маскируют. Однако у Евстигнеева он не смог их найти. Не потому что те были хорошо спрятаны, а потому что их не было!

О неких механизмах того, как Евстигнеев превращался в кадре и на сцене в другого человека, можно получить представление из истории создания образа профессора Плейшнера...

📰 Продолжение читайте на сайте нашей газеты.