Они встретились в трёх шагах от дивана. Кродас остановился. Наоки тоже. А потом руки — тёплые, чуть шершавые, совершенно живые — легли ему на плечи. Осторожно. Как на хрупкое. Кродас не сопротивлялся. Позволил увести себя, развернуть, усадить в гостиной.
Диван прогнулся под их общим весом.
Наоки сел рядом, потом ближе, потом — так, что между ними не осталось ничего, кроме одежды и ещё не выдохнутой обиды. Кродас чувствовал его дыхание на своей щеке — ровное, тихое, нарочито спокойное. Как будто Наоки боялся спугнуть его резким движением.
Первое прикосновение к голове было почти невесомым — кончики пальцев провели по виску, задержались на серой пряди, упавшей на лоб. Убрали. Потом вернулись. Уже смелее.
Кродас закрыл глаза.
Пальцы Наоки запустились в его волосы — медленно, методично, как будто перед ним была самая важная работа в жизни. Они перебирали каждую прядь, распутывали колтуны, которых Кродас и не чувствовал, пока их не трогали. Легко тянули, массировали кожу — сначала у корней, потом спускаясь к затылку, потом поднимаясь снова к макушке.
Ритм. Тихий, гипнотический, от которого тянет в сон. Пальцы ныряли в волосы и выныривали, снова ныряли, и каждый раз Кродас чувствовал, как напряжение уходит из шеи — будто его откручивали, позвонок за позвонком.
Наоки дышал ему в макушку. Иногда — чуть слышно выдыхал, и от этого дыхания волосы шевелились, и по спине бежали мурашки. Не холодные. Тёплые. Как после глотка чего-то крепкого.
Кродас почувствовал, как его собственная голова становится тяжелее. Мышцы на лице расслабились — челюсть, сжатая весь день, наконец отпустила зубы. Губы приоткрылись сами.
Наоки перебирал его волосы. Сначала серые — те, что у висков. Потом чуть темнее — на затылке. Потом снова серые. Ладонь то скользила по голове плоско, собирая волосы назад, то снова возвращалась к лицу, пальцами — по лбу, по бровям, по скулам — нежно, почти благоговейно.
Кродас не видел его лица. Но знал — по этим рукам, по их терпению, по тому, как они иногда замирали на секунду на одном месте, как будто гладили не волосы, а саму память о том, что случилось вчера. Может быть, извиняясь. Может быть, принимая вину. А может быть — просто любя.
Слова были не нужны.
Они перетекли в горизонталь. Кродас не понял, когда именно лёг — просто в какой-то момент его голова оказалась на коленях у Наоки, а сам Наоки нависал сверху, продолжая водить пальцами по его волосам, теперь уже свободно — лёгкими, длинными движениями, от лба до затылка и обратно.
Кродас выдохнул. Полной грудью. Впервые за сегодня.
Под закрытыми веками — только тепло. Тяжёлые, уютные пальцы, которые перебирали его, как чётки. Запах Наоки, смешанный с запахом пледа. Тишина, в которой не было ни обиды, ни вины. Одна только нежность — густая, тягучая, как мёд.
Он чувствовал, как Наоки иногда наклонялся ниже — и тогда в волосы упиралось дыхание, влажное и тёплое. Может быть поцелуй. Может быть просто вдох. Кродас не проверял. Ему было слишком хорошо, чтобы открывать глаза и разрушать эту хрупкую, домашнюю идиллию.
Пальцы замедлились. Уже не перебирали — просто лежали, тяжело и ласково, утопая в волосах. Большой палец чертил круги за ухом — медленно, бесконечно.
Кродас не спал. Но был очень близко к этому состоянию, когда мир перестаёт ощущаться, когда все утренние конфликты, и коллеги, и травмы — всё становится далёким, ненастоящим.
Настоящим был только этот диван. Только эти руки. Только этот — его — человек, который сейчас гладил его по голове так, как будто пытался собрать его обратно в того, кем он был до всей этой дурацкой, мелкой ссоры.
Кродас чуть заметно потёрся виском о колено Наоки.
И пальцы в ответ сжались чуть крепче — ненадолго. И снова расслабились. И продолжили.
До самого вечера

#чихуахуа