Производственная травма

Ссора началась с грязной кружки.
С грязной, сука, кружки, которая стояла на столе второй день. Кродас сказал про это ровно, без надрыва. Наоки ответил. Кродас — ещё раз. Наоки — громче. А потом слова кончились, и началось то, что начинается всегда, когда двое забывают, что люди разумны, и для выяснения конфликтов повышать голос необязательно.
Кродас не помнил, кто двинулся первым. Помнил только, что в какой-то момент Наоки стоял слишком близко — грудная клетка в грудную клетку, дыхание горячее, сбитое, взгляд тяжёлый, почти чужой. И пахло от него не гелем для душа, а чем-то глубинным, внутренним, что просыпается, когда терпение лопается, как струна от гитары при слишком усердном затягивании.

— Скажи это ещё раз, — тихо сказал Наоки.

— Ты ведёшь себя как ребёнок, — повторил Кродас. Спокойно. Даже скучающе.

И это стало последней каплей.

Зубы вошли в предплечье быстрее, чем Кродас успел понять, что происходит. Не больно. Сначала — просто давление. Крепкое, уверенное. А потом — тепло. И знакомый, до тошноты знакомый вкус его собственной крови, который разлился у Наоки во рту и ударил в нос Кродасу уже через секунду — медным, солёным, живым.
Наоки дёрнулся первым. Отпрянул. Глаза распахнулись — злость ушла, остался только испуг. На его губах — красная, металлическая жидкость. На футболке Кродаса — тоже. На предплечье — аккуратные, почти эстетичные половинки дуги, от которых медленно, лениво, как сонный ручей, текла кровь.

— Ой, — сказал Наоки, осознавая, что сделал.

— Ой? — переспросил Кродас. Он поднес пальцы к ране и посмотрел на кровь на них. На Наоки. Снова на кровь. — Ты меня укусил.

— Да.

— Как собака.

...да...

Повисла тишина. Такая же густая, как кровь, капающая на пол.

А потом Кродас засмеялся. Негромко. Так, хрипловато, одними уголками губ. Потому что обижаться на того, кто в ссоре забыл, что он не животное, а почти взрослый мужчина, — это примерно как обижаться на дождь. Бессмысленно. И даже мило.

— Мыть будешь сам, — сказал Кродас, зажимая рану и идя в ванную.

Наоки поплёлся за ним, чувствуя груз ответственности за этот порыв эмоций. Виновный. Мокрый щенок.
Утром Кродас натянул красную рубашку. Посмотрел в зеркало — на бледное лицо, на красные глаза, на следы вчерашнего под глазами. Потом закатал рукава — так, что укус на предплечье стал виден. Кивнул сам себе. И вышел.
В офисе коллега — тот самый, с вечно любопытным носом — посмотрел на укус, присвистнул:

— Ого… Кто тебя так?

Кродас вздохнул. Тяжело. Как человек, который уже устал от этого дня, хотя прошло всего пятнадцать минут.

— Пх, — выдавил он. — Собака покусала.

— А если бешеная? — коллега нахмурился, подаваясь вперёд. — Может, в больницу? Уколы там, прививки...

Кродас посмотрел на него. Долго. С той самой усталой нежностью, с которой смотрят на детей, искренне верящих в Деда Мороза и другие чудеса.

— Да, бешеная чихуахуа, — сказал он медленно, смакуя каждое слово. — Закончу и, пожалуй, правда, съезжу. — Кродас наверняка не воспринял его всерьёз, но упускать возможности уйти домой пораньше не собирался.

Коллега кивнул — удовлетворился, переключился на свои дела. А Кродас отвернулся к монитору. И почти не смотрел на телефон, где в мессенджере горело тридцать семь сообщений от одного и того же контакта.
Кродас прочитал ровно три. Потом убрал телефон.
Дверь закрылась за его спиной с тихим, домашним щелчком.
В прихожей пахло Наоки. Не лесом и не зверем. Просто им: тёплой кожей, тем чаем, который он пил утром, и чем-то неуловимо своим, от чего у Кродаса всегда медленно, по-глупому теплело внутри.
Наоки вышел из комнаты бесшумно. Босиком. В старой футболке, которая уже давно перестала быть его и стала их общей. Он не сказал ни слова. И правильно. Потому что Кродас тоже ничего не хотел говорить — ни про ссору, ни про утро, ни про работу. Ни про что.

#чихуахуа