Глава 1. Зара
День выдался обманчиво солнечным — будто осень решила напоследок показать своё золото, прежде чем окончательно сдаться холоду. Лучи скользили по степи, подсвечивая сухую траву, и от этого холод казался ещё злее, пробираясь под куртку, царапая кожу.
Мы с Алмазом ехали туда, где цены не кусались, — за Горячеводском, на окраине, где цыгане раскинули свой небольшой, но шумный торг. Я давно перестала заглядывать в городские магазины: там за мешок корма брали столько, что на эти деньги можно было неделю не есть. Здесь же торговали честно, по-своему, и даже воздух пах иначе — дымом, лошадьми, пряностями и свободой.
На последние деньги, вымученные за день присмотра за соседской дочкой, я купила корм. Женщина с золотыми зубами протянула мне мешок, и я уже потянулась к нему, как вдруг тень легла на землю — большая, плотная, будто солнце на секунду прикрыли ладонью.
Я подняла глаза.
Он шёл так, будто эта земля принадлежала ему. Высокий, смуглый, с плечами, похожими на стену, и волосами, которые вились мягко, почти шелковисто, будто их трогал ветер, не желающий отпускать. Лет тридцати, не больше, но в каждом его движении сквозило что-то тяжёлое, властное — как будто он привык, что мир расступается перед ним.
«Твой конь?» — голос у него был низкий, ленивый, будто он не спрашивал, а проверял, насколько я готова спорить.
Я сжала поводья, чувствуя, как Алмаз под мной напрягся, будто тоже почуял опасность. Кивнула коротко:
— Мой!
— Врёшь. Конь не твой изначально был.
От этих слов внутри всё дёрнулось — как от удара хлыстом. Откуда он знал? Но я не собиралась показывать слабость.
— Да, конь был папин. А теперь мой, — сказала твёрдо, глядя прямо ему в глаза, хотя внутри всё кричало: «Не смотри, не спорь, уходи».
Он обошёл Алмаза, медленно, нарочно, будто хотел показать, что может подойти к моему коню, может нарушить границу, которую я так старательно держала.
— Нехорошо, правда, когда чужие мужики входят в твой дом? — произнёс он, не глядя на меня, будто размышлял вслух.
Я не сразу поняла, к чему он клонит. В груди всё сжалось, и я выпалила, не думая:
— Отойди от моего коня! И хватит пудрить мне мозги!
Вокруг вдруг стало тихо. Даже цыгане, всегда шумные и быстрые, замерли, будто кто-то выключил звук. Все смотрели на меня так, словно я только что выкрикнула проклятие посреди храма.
Цыганка с золотыми зубами наклонилась ко мне и прошептала так, что слышал только я:
— Дуреха… Это сын барона. Будущий барон. Извинись перед ним.
Но извиняться я не умела. Меня столько раз били дома, выбивая из меня «дурь», заставляя склонять голову, просить прощения за то, что я просто дышу, — но этот урок я так и не выучила.
Схватив мешок с кормом, я рванула поводья. Алмаз фыркнул и шагнул вперёд, готовый сорваться в галоп.
— Как тебя зовут, дикарка? — он не кричал, не злился — в его голосе была насмешливая мягкость, от которой становилось только страшнее. Он улыбался, будто весь мир крутился вокруг него, а я была лишь забавной искрой, вспыхнувшей на секунду.
Не раздумывая, я бросила прямо в эту улыбку:
— Зара. Будущий барон. А теперь отпусти меня, пока не получил от моего коня копытом по морде.
И, не дожидаясь ответа, рванула вперёд. Ветер ударил в лицо, холодный и резкий, будто пытался сбить с меня эту дерзость. Степь распахнулась, чёрная, бескрайняя, и где-то там, впереди, ждала меня тёмная дыра — дом, в котором не было ни тепла, ни покоя.
Алмаз летел, как стрела, и я прижалась к его шее, чувствуя под пальцами горячую, живую силу. В голове стучало: «Живи. Держись. Не сдавайся».
А потом, уже когда степь поглотила нас, я вдруг подумала: жаль, что я не цыганка. Жила бы себе спокойно — торговала, гадала, разъезжала на конях, пела и танцевала, пока мир кружился в ритме бубна. Бабушка моя была вылитая цыганка — в одежде, в движениях, в том, как она смеялась, будто бросала вызов самой судьбе. Она научила меня танцевать. А отец — держаться в седле так, будто я родилась на лошади.
Иногда мне казалось, что единственное, чего я хочу — уйти с табором в небо, раствориться в дороге, в ветре, в песне, которая не спрашивает, кто ты и откуда.