На днях я, немного придавленный новостным фоном (ещё до смерти Навального), грустно присел и по не совсем понятной для себя причине, видимо, от какого-то отчаяния, начал внутренний монолог примерно следующего наивного содержания:

Господь. Вот если ты есть. Вот можешь как-то сделать так, чтобы этот народ освободился? Чтобы освободился и он, и чтобы весь мир отпустило? Ну ты же столько можешь. Ну хватит их мучать.
А если они не созрели для свободы, ну дай ты им доброго хозяина, доброго родителя, который поможет им. Ведь их же блять топтали всю историю, с чего им быть зрелыми.
Если ты это сделаешь, я очень многое пересмотрю в твоем отношении. Стану ли я верующим, вот таким, как «все», молящимся, носящим твои символы? Нет. Но буду думать трижды, чем сказать о тебе что-то плохое при других.

(понимаю, это омерзительная сцена. Эгоцентричный чувак сидит в относительной безопасности, торгуется с богом, представляя, что тот его слышит, взамен даже не обещая своей преданности)

Но с другой стороны, тебе что, так важна моя преданность? Мы тут что, играем в заложников? Типа, я признаю, что ты есть, и ты так и быть расщедришься, отпустишь нас? Это бы говорило о тебе не очень хорошо. И я не думаю, что ты таков. Поэтому я, конечно же, просто прошу. Вопрос моей веры, думаю, можно сопоставить с фактом, что я веду этот разговор.
Помоги нам, дай знак.

И вот через день после этого разговора умирает Навальный. И я думаю, мдааа, вот это знак, спасибо.

Но вот я слышу эти его слова «последние», слова человека, шагающего с улыбкой в пропасть и говорящего о том, что «не надо бояться». Вряд ли я слышал или видел что-то подобное на своём веку, честно говоря.
Вот людей, которые шлют умирать других, что-то очень много, особенно в последние годы над нами. А теперь против них человек, который пошёл на это сам. Вот вам разница пород. Он делом доказал, что он лучше.
Да, понятное дело, что он не первый и не единственный в своём роде. Но первый настолько известный, первый, в чьих руках было столько возможностей, столько причин сказать «я слишком полезен, чтобы умирать».
И вот этот человек говорит, шутя, про смелость, говорит будто перед вселенной.
Мы все время ждём своего спасителя, и спаситель этот, словно Христос, который решил остаться в Гефсиманском саду, зная, что его схватят, жертвует жизнью и говорит, что «вот в этом, собственно, и есть путь». Либо мы будет вот такими, либо будем там, где мы есть сейчас, всегда. Сорри, но я не могу избавиться от этих параллелей.
Произошло что-то очень масштабное. Я ощущаю, что этим поступком нам передано что-то важное. За это заплачено жизнью, и оно поселилось в нас, от него не отвертеться.
Как будто бы самопожертвование больше не означает забытие и смерть в одиночестве - теперь там не пусто, теперь это воссоединение с этим человеком, где бы он ни был. Уж не важно, в раю ли, или в нашем сознании (для меня это примерно то же самое). Он стал новым мерилом, современным, актуальным, (ибо вы не можете это переплюнуть) того, что такое «правильно» и «хорошо». Его фигуру не отделить от наших ориентиров, ты спросишь пустоту «кто мы?», а отвечать теперь будет он, и это невероятно мощно.