Пока матушка-природа тихонько шепчет своим хрустально-снежным голосом о том, что снова настало подходящее время прочитать «Белую Королеву», я иду за полуденным ароматным кофе и размышляю.. об именах.
У меня есть уютный близкий и непередаваемо душевно родной круг людей, с которыми я периодически общаюсь, забывая о тех буквах, что написаны в их удостоверяющих личность документах. Точнее, не забывая, а целенаправленно не используя. Возможно, это ещё один способ коснуться чуть дальше уголков хрупкой человеческой души, обычно представляемых в обществе. Возможно, и не возможно.
Как бы там ни было, получилось так, что Евгению Сафонову в наших с ней непродолжительных диалогах я тоже невероятно редко называю по имени.
Когда я вернулась к тому, чтобы
Благо, у Евгении на тот момент было уже как минимум два прозвища: мама её называла букой (с тех пор как я услышала это слово, оно всякий раз заставляет меня приподнимать уголки губ в донельзя приятном умилении), а поклонники творчества — матерью стекла. На мой индивидуальный вкус не ложилось ни то, ни другое: «бука» звучало для меня чересчур панибратски, и я помню лишь один момент, когда мне довелось обратиться к ней подобным образом (и то — не напрямую), а «мать стекла» — слишком.. недоверчиво и мало отражающе суть того, что именно я бы хотела вложить.
Я не могу точно определить, когда именно я стала называть своего любимого автора сказочницей. Думаю, просто в какой-то момент вспомнила вырезку из поста-знакомства, что влилась в моё «именно сегодняшнее» вечерне-минутное настроение, и это обращение удивительно красиво и мелодично опустилось на кончик языка.
Сказочница в наших кратких, но частых разговорах для меня про тот самый баланс. Баланс определенного сдержанного уважения и глубокой толики родства, — а родство я ощущаю с тех пор, как неожиданно для самой себя написала объёмный обзор на первую часть «Некроманса», который чертовски надолго погрузил меня в сильнейшее книжное похмелье — баланс мудрости и юмора, что частенько бок о бок наблюдались в её историях, особенно в «Мирах Тофрахейма», и баланс того самого «взрослого детства».
Я не могу точно сказать, обратилась ли я к ней так на встрече, посвященной волшебному народцу (была поглощена тем, чтобы соединить в коротком устном сообщении вопрос и небольшой дар), но если нет — пусть тогда оно останется тем тонким и чутким волшебным звоном, что, возможно, будет немного удивлять других читателей, кто порой наблюдает за нашими разговорами; а если да — пусть тогда об этой сказочнице узнает каждый взрослый, кто не забыл в себе юношу или девушку, чей пытливый ум не прочь зарыться в тёплый плед и послушать новую сказку, которую советские дети зачастую так просили рассказать.