— почему.. почему каждый раз! — на глазах застыли слезы.
— Петь, поздно уже, я устал. и ты ложись, — голос дрогнул, но Швабрин заставил себя отвернуться к стенке. нельзя. даже думать нельзя.
сложно не думать. особенно когда Пётр Андреевич, ранее такой недоступный, сейчас сидит перед ним в одной лишь расстегнутой рубахе, дрожит, сам хочет и просит.
— ты не хо.. чешь.. — добавить это щемящее «меня» не получается, — я не.. нравлюсь тебе?..
в голове Швабрина что-то лопается. его светлое сокровище.. такой глупый мальчик.
— Петя.. — Алексей выдыхает, садиться на кровати и аккуратно берет руку юноши в свою. теплая, аккуратная, вся ладонь Гринева умещается в его ладони, — я просто.. я не могу.. я.. я не могу сделать тебе плохо, понимаешь?
эти слова даются тяжело. слишком. как же он ненавидит быть слабым, показывать эту свою чертову боль. Швабрин ненавидит себя за все, что с ними происходит. так быть не должно.
— плохо? но я..!
— нет, — ему даже не дают закончить, — ты не любишь меня, понимаешь? ты не хочешь. тебе неприятно, — с каждым словом Алексей Иванович словно уверяет самого себя, — ложись спать, Петь.
— я не нравлюсь тебе? — надломанным голосом произносит Гринев, полы рубашки расходятся от резкого движения.
обнажен, красив, слегка дрожит и полностью покорен. у Швабрина голова кругом, а в глазах блеск.
— нравишься, — тяжело выдыхает Алексей, почти робко водя взглядом по изящному телу перед собой, — ты.. ув.. — язык словно застревает между слов. если даже Петруша скажет, что согласен, как же можно..
— да. — заканчивать не надо. они уже понимают с полуслова.
стон. поцелуй. касания. ласка.
очень.
очень много ласки.
Швабрин к утру смотрит на спящего под боком Гринева и не понимает. его сокровище теперь только его, теперь навсегда и безоговорочно его.
но что-то внутри словно проткнуло сердце.
#заРосовки