Мне скоро сорок, а я по-прежнему девчонка, лишившаяся мамы. Я по-прежнему подростка, которую мама бережно хранила от чёрного хтонического кошмара, зовущегося взрослой жизнью. И вот мама тяжело болеет, и вот мама умирает — и больше нет защиты, и теперь ты, моя птеничка, сама по себе. Ты не успела встать на крыло, поэтому тебе придётся брести во мраке подлеска до конца твоих дней. Тебе будут напоминать, что ты взрослая и обязана, и ты будешь не в силах, но ты будешь соответствовать. В горячечном бреду ты родишь свою птеничку и будешь беречь её как сможешь — а сможешь из лап вон плохо. Но будешь беречь. До последнего вздоха. Как твоя мама.

Подумать только, внутри я так и не выросла. Так и застыла в том возрасте, когда лишилась её — лишилась всего. И я знаю, что нас таких много. Мы все лишились своих судеб, мы все притворяемся большими птицами, работаем работу, платим налоги, рожаем и растим детей, покупаем продукты и крутим котлеты. Неоперившиеся птицы, которых лишили неба.

Самое большее, что я могу сделать, — дорастить свою птеничку до того, как она оперится, и помочь ей взлететь. Это мечта. Это цель.

И как-то жить, пока живётся. Вечной подросткой в теле вечной старухи. В окружении удивительных женщин, с большинством из которых я никогда не увижусь в реальности, но которые осязаемее самых близких физических тел. Такие же вечные подростки, такие же бредущие во мраке подлеска.

Притворяемся взрослыми, крутящими котлеты, а сами крутим дули в карманах.
И живём.