Ночное небо флуоресцировало как живая грибница. Накануне битвы князь Дмитрий и первый воевода Боброк объезжали русское воинство. Сторожевой полк, списочным составом из двух богатырей, присланных преподобным Сергием, был полностью хладнокровен и храпом своим клонил худые березы. Боброк поднес факел к спящим, князь наклонился и рассмотрел прекрасно зажившие культи у каждого на шее, где прежде держалась голова. Благословив монахов-ратников, они вернулись на лошадей.

За краем поля высоченный — в три обхвата — папоротник заслонил их зелеными плечами. В такой темноте можно было полагаться только на обоняние, и князь ощущал предметы как пахучие облака, дымку без определенных границ и краев. Поэтому засадный полк они не заметили, даже проехав его расположение насквозь. Лишь почувствовали, что где-то тут же, в тайных блиндажах, множество мужчин удерживают дыхание с самого заката и даже моргают глазами по очереди, чтобы не выдать себя окаянным дронам.

Пока выбирались к опушке, в кронах уже засвиристели резные кулички, угадывая рассвет. Дмитрий следовал за нечеловеческой фигурой Боброка. В распадке расположился полк левой руки. Здесь практиковали путь левой руки, и полк шевелился целиком и медленно, будто оживший ком пельменей; пот облеплял тела, по которым пробегала дрожь мстительного экстаза. Князь и воевода согласно переглянулись: за этот участок они были спокойны. Луна развернулась к лесу задом и неслышно мычала куда-то в космос.