миртл уже больше ничего не боялась. едва ли есть в мире что-то, способное напугать мертвую девочку-призрака, воющую по ночам в заброшенном туалете.

но у нее получалось.

было в ней что-то такое. жуткое. трудно объяснимое.

она не пугала миртл, когда приходила в её обиталище с друзьями. шутила и смеялась, встряхивала копной черных волос. её смех – перезвон колокольчиков, а взгляд чистый, как горный хрусталь.

а потом она приходила ночью, и в полупрозрачном тельце миртл стыла кровь. взгляд был мутным, как гнилое болото, голос – скрип когтями по стеклу.

пугало не то, кем она становилась, нет. видит бог, миртл видела и более ужасные образы. ее пугало как разительно отличалась одна алиса от другой.

миртл не могла понять, кто из них настоящая алиса – волшебница в клетчатой юбке с заразительным смехом, или эта жуткая ведьма с гнилостно-болотными глазами.

а на четвертый год все словно встало на свои места: их, гнилостно-болотных, стало двое.

у него был лающий, гиений смех и рассеченная шрамом надвое левая бровь. она знала, что его сигареты крепкие и отвратительно пахнут, потому что на утро об этом ворчали другие студенты.

с появлением в их с алисой ночной рутине барти крауча миртл не стало спокойнее. стало хуже.

вдвоём они ощущались еще более жуткими. курили одну на двоих кривую самокрутку, молчали, прижимаясь плечами. иногда смеялись на ровном месте. иногда он целовал ее так, словно через секунду весь хогвартс рухнет и похоронит их здесь, в руинах; иногда она прикусывала его губу до крови, оставляя ссадины-полумесяцы на жилистых предплечьях.

а утром ее место снова занимала девочка с хрустальным смехом. но теперь миртл знала, что она не настоящая.