В детстве масштаб этих конструкций был антропоморфен — они дышали, имели лицо, узнаваемое по расстекловке лоджий. Теперь, в черно-белом сведении, они являют себя как рентгеновские снимки городского скелета: вся органика вымыта, осталась лишь минеральная плотность, равнодушная к нашим нарративам.

Мы привыкли трактовать взросление как накопление опыта, но, стоя перед этим бетонным рядом, понимаешь: взросление — это обеднение сенсорики. Цвет уходит первым, за ним запахи, затем тактильные воспоминания о шершавых стенах. Остаётся только зрение, обострённое до болезненности, которое выхватывает провода, антенны, геометрию теней. И в этом визуальном аскетизме одиночество обретает форму — оно не пустота, а переизбыток узнавания. Ты знаешь каждый выступ, каждую выбоину, но они уже не откликаются на твоё присутствие. Дом стал текстом, который ты выучил наизусть, но утратил способность читать. Ты стоишь под ним, как под чужой фонемой, которая некогда была твоим именем.