[ переезд ? ] 𝑃𝑓𝑙𝑖𝑐ℎ𝑡 𝑢𝑛𝑑 𝑂𝑟𝑑𝑛𝑢𝑛𝑔. 𝐵𝑒𝑟𝑖𝑐ℎ𝑡 𝑣𝑜𝑛 𝑑𝑒𝑟 𝑂𝑠𝑡𝑓𝑟𝑜𝑛𝑡

Тишина... Она бывает разной. После смерти - когда уже ничего не беспокоит, когда все издает свой звук в последний раз и затихает. После громкого мероприятия - когда затухает музыка после общего счастья. Но здесь, на фронте, тишины не бывает никогда.

Ну или бывает. Но случаи исключительны - или ты умер, или ты попал в плен и тебя выслали далеко и надолго в какой-нибудь лагерь, где ты окончательно встретишь свою тишину, уже ничего не прося у судьбы. Но в последнее время тишина наступает слишком часто.

Я иногда думаю, что и мне светит это. Что когда-нибудь, утеряв возможность стрелять, и я встречу свою тишину - или от чужой пули, или от того, что сам застрелился. Иногда лучше думать о первом, чем о втором.

Другие мысли, которые приходят ко мне в эти редкие моменты затишья, куда менее приятны. Я вспоминаю дом, свою семью, тепло объятий жены, которая так и осталась в Баден-Бадене, на родине. Эти картины - как призраки из прошлой жизни, они мучают и терзают, напоминая о том, что я потерял, о том, за что борюсь, но чего, возможно, никогда больше не увижу. И эта тоска, эта боль утраты, она куда страшнее любого взрыва или крика.

Но затем снова раздается выстрел, и реальность фронта накрывает с головой. Мысли о тишине, о доме, о прошлом - все это отступает, заменяясь инстинктом выживания. Нужно стрелять, нужно двигаться, нужно жить. Пока есть силы, пока есть возможность. Иначе эта тишина, о которой я думаю, найдет меня сама, и тогда уже ничего нельзя будет изменить...

Когда я говорил о том, что меня раздражает неорганизованность, торопливость и гиперактивность, я имел в виду гефрайтера Фляйшштайгера. Но сейчас я понял, что есть… Субъекты и похуже. Это уже не просто гиперактивный комок, а какая-то… Юла, что ли.

Торопливость убивает. Как-то поторопились с расширением региона - потеряли два взвода. Поторопились с рисованием карты - неверные данные. А про грамматические ошибки, я думаю, и говорить не нужно - это такая элементарщина, что на это я тратить время не собираюсь. Я не учитель, а военный.

Я не буду ходить во круг да около. Все мы знаем, о ком я говорю. Зундамон.

Что это вообще? Мужчина, женщина, животное? Я предполагаю, что последнее будет ближе, так как ранее мы уже встречались с субъектом Б. (Биньямин, птица - прим.), который по поведению не особо отличался от… этого существа. Кто ты, воин?

Может быть, это просто игра? Игра в то, чтобы притвориться кем-то другим, выдать себя за другого? Но зачем? Ради чего? Неужели для того, чтобы проверить нашу реакцию? Или, может быть, это какая-то новая форма шпионажа, где информация добывается не грубой силой, а изощренной мимикрией?
Я не знаю. Но я намерен выяснить. И ты, Зундамон, будешь первым, кто ответит на мои вопросы. Или тебе придется столкнуться с последствиями.

Я не люблю, когда мне лгут. Я не терплю неопределенности. И я не сомневаюсь, что справлюсь с тобой, кем бы ты ни был.

В связи с участившимися случаями, когда мои честь и достоинство подвергаются оскорблениям, затрагивая не только мой офицерский статус, но и мою личную, человеческую сущность, я чувствую себя обязанным приступить к раскрытию исчерпывающего перечня слов, которые для меня представляют собой абсолютный и непререкаемый табу. Настоящим прошу принять во внимание сей список, который, как я надеюсь, послужит ориентиром для всех, кто вступает со мной во взаимодействие.

Особое внимание прошу уделить следующим выражениям, недопустимость применения которых в отношении меня является бескомпромиссной: «Старый пердун»; «винтажный газогенератор»; «наскальная живопись»; «антиквариат»; «старый»; «серая плесень» (включая, но не ограничиваясь, другие возможные вариации данного словосочетания); «пыль»; «порох»; «прах»; «старость»; «пенсия»; «пенсионер»; «бармалей»; «динозавр»; «старичье»; «в твоем-то возрасте»; «на свалку пора»; «небо коптит»; «о душе пора задуматься»; «старая развалина»; «одной ногой в могиле»; «возраст дожития»; «зажился»; «задержался на этом свете»; «старпёр»; «козёл старый»; «старикашка»; «престарелый» (в конструкциях типа "престарелый кто-либо"); «старый маразматик»; «старый хрыч».

Следует отметить, что представленный выше перечень на данный момент является полным и исчёрпывающим в той степени, в которой я готов его обнародовать. Однако, вполне возможно, что в дальнейшем, с течением времени и развитием обстоятельств, этот список будет пополняться новыми, вызывающими у меня негативные эмоции словами и словосочетаниями. Для того чтобы вы всегда были в курсе актуальных изменений, данное сообщение будет закреплено в канале. Благодарю за ваше внимание и понимание.

Сталинград не радует погодой. Совсем не радует. Вчера, например, с 4:36:22 утра до 3:27:55 ночи была метель, а сегодня - такой снегопад, что не видно, куда стрелять. Но потери, отнюдь, не упали. 2% - убиты, 3,2% - обморожены или ранены. Это, хоть и на чуть-чуть больше показателей при хорошей погоде, но все же хороший результат.

Я сегодня смотрел, как расстреливают пленных. Они, скажу так, вообще не жалеют о том, что не присоединились к нам вместо того, чтобы лежать ничком у стены. В русском я не сильно разбираюсь, но, мне тогда показалось, что один меня оскорбил. Я в этом не уверен.

А вот с поставками - беда. Пришлось уменьшить паек из-за бюрократов в Берлине, которые, прекрываясь непонятно чем, начали отправлять нам гораздо меньше хлеба, чем ранее. Теперь мой завтрак состоит из кофе (черная жидкость, как будто гуталин), галет (как будто из пыли и грязи) и подобия конфетных изделий (со вкусом подгоревшего сахара).

Но даже в такой обстановке, когда холод пронизывает до костей, а желудок сводит от голода, дух не сломлен. За каждым заснеженным окопом, за каждым замерзшим бойцом, бьется сердце, готовое сражаться до последнего. Мы здесь, конечно, не ради комфорта, а ради идеи, ради будущего, которое, как бы ни было темно сейчас, обязательно наступит. Все это закаляет закаляют волю, напоминая, за что именно льется кровь.

Это все. Или нет. По крайней мере, на данный момент - все, что мне есть вам рассказать. Но даже эти скудные слова, я надеюсь, будут вам напоминанием о том, что мы, прибыв из теплой Европы, не умираем в суровых русских холодах.

Я, теряя свое драгоценное время, сходил на очень интересный фильм вместе с бледной челядью. К сожалению, вместо того, чтобы потратить 2 часа 8 минут и 40 секунд на черчение карт и составление таблиц, я провел его вместе с костями рыбными.

Сожалею ли я? Да.

Признаться, даже мне, человеку, привыкшему к суровым немецким морозам, пришлось изрядно попотеть, чтобы пережить эти злополучные дни. Неделя без связи - для современного человека это сродни вечности, а уж в условиях, когда от стабильного соединения зависело чуть ли не самое важное, происходящее на фронте, - и вовсе катастрофа. Каждый день, проведенный в информационном вакууме, ощущался как провал, как упущенная возможность, как слабость, которую враг мог бы тут же использовать.

Но, как говорится, беда не приходит одна. Пока инженеры боролись с разбушевавшейся стихией, пытаясь проложить хоть какой-то кабель сквозь метровые сугробы (64 см) при температуре от -27°C до -30°C, внутри офицеров зрело нетерпение. От Берлина не поступало подтверждений, сводки с фронта терялись где-то между обрывами радиосигнала, а тревога нарастала с каждым днем, словно снежный ком. Мы были отрезаны от мира, от своих, от тех, кто ждал от нас новостей.

Когда же, наконец, рация начала говорить, а не статично шипеоть, это было подобно глотку свежего воздуха в задыхающемся помещении. Связь восстановлена! Это означало, что наш форпост, наша крепость - Сталинград - по-прежнему в наших руках. Это было первое, что я захотел донести до наших берлинских коллег, да и до всех, кто следил за нашим продвижением.

Теперь, когда я снова могу полноценно работать, я с удвоенной энергией приступаю к выполнению своих обязанностей. Все пропущенные отчеты, таблицы и карты уже отправлены, а последующие будут появляться своевременно. Я прилагаю все усилия, чтобы наверстать упущенное и доказать, что мое отсутствие было лишь временным сбоем в отлаженном механизме. Сталинград - наша цель, и мы ее не оставим. Или оставим, но когда будет приказ.

Уже который день Сталинград скован ледяным дыханием зимы, и бушующая метель превратила город в царство снега и ветра. Белая пелена окутала все вокруг, скрывая под собой остовы разрушенных зданий и превращая некогда оживлённые улицы в призрачные коридоры.

Вход в мой бункер, глубоко вгрызшийся в землю, оказался практически погребен под толстым слоем снега. Белый покров настолько слился с окружающим пейзажем, что обнаружить его стало непростой задачей. И даже найдя, проникнуть внутрь оказалось делом не из легких. Мне самому, например, пришлось пробиваться сквозь рухнувший сугроб. И я знаю, что другие офицеры также жаловались на подобные трудности, вызванные этой снежной стихией.

Тем не менее, даже в этой суровой игре природы есть свои просветы. У русских, как мне доложили сегодня утром, целый батальон замерз насмерть в снежных заносах. Я лично наблюдал это зрелище из своего бинокля - жутковатое напоминание о том, какую цену приходится платить за эту войну. Откровенно говоря, зрелище это не из приятных, но в условиях противостояния каждый такой урон противника - ценное приобретение.

Ещё одной хорошей новостью стало то, что русские пулеметы, столь грозные в обычных условиях, намертво глохнут и отказываются работать при морозе в -27°C. Наше же оружие, знаменитые Maschinenpistole-40, справляются с этими условиями превосходно. Это неоспоримый плюс, дающий нам преимущество в этой изматывающей битве.

В остальном, все идет по плану. Моя армия неуклонно продвигается вперёд, отвоевывая Сталинград метр за метром. Все работает как часы, по крайней мере, под моим личным наблюдением. И пусть метель продолжает свою песнь; мы здесь, чтобы её прервать. Ну или, по крайней мере, изменить ее мотив на немецкий лад.

Вы, должно быть, шутите, спрашивая у меня такое. Здесь, на фронте, где каждый рассвет может стать последним, а тишина ночи лишь преддверие очередного штурма, у нас есть только скромные 200 грамм хлеба, порой пригоршня сухарей, добытых в немыслимых условиях, растопленный снег, который едва спасает от жажды, да жалкие сосульки, тающие на перчатках. И, конечно, есть любовь к родине - та незыблемая сила, что гонит нас вперед, заставляя забыть о голоде и холоде, о страхе, который, как змея, вьется где-то там, в самой глубине души.

Нет. Я не умел и не умею. Я, в конце концов, фельдмаршал, человек, призванный вести за собой тысячи, человек, чей разум должен быть холоден и расчетлив, как зимний ветер, а не мелочен и суетлив, как у кухарки. Мое дело - Рейх защищать, чертить карты, где каждая линия - это судьба, где каждый город - поле битвы, и покорять Сталинград, этот стальной символ непробиваемой воли. А не вот это вот... мелочное, домашнее, что-то такое... вроде яблочного пирога. В тылу для этого есть жены, их заботливые руки, их уютные кухни. Пусть там пекут, пусть там создают иллюзию мира и покоя. А здесь, на линии огня, где каждый глоток воды - чудо, нас кормят тем, что дают. Или не дают; как я писал раньше, у нас есть снег и сосульки - вот наша единственная, вечная трапеза.

Впредь больше таких глупых вопросов не задавайте. Они подобны осколкам, впивающимся в самое сердце. Это оскорбляет не только мою офицерскую честь, не только годы, отданные службе, но и, что куда страшнее, показывает меня с "мягкой" стороны. Стороны, которая чужда этому стальному миру, этой нескончаемой войне. Того, чего в условиях фронта, где каждый сантиметр земли полит кровью, где каждый безжалостный приказ может стоить жизни, категорически не должно быть. Иначе - крах. Иначе - поражение.

Да, наверное, чем больше я выхожу в открытое пространство, тем больше я убеждаюсь в том, что делать мне здесь абсолютно нечего. Вот, например ты. Да, ты.

Ты хоть понимаешь, что такое смерть?

Смерть - это не просто конец всему. Это растянутое, мучительное угасание. Это когда молодые ребята, полные жизни и надежд, идут на фронт, а их неокрепшие тела, замерзая в сырых окопах, становятся лишь еще одним памятником глупости. Смерть - это когда офицеры, чьи умы должны быть заняты стратегией и спасением жизней, вынуждены отмораживать свои руки, пытаясь успеть чертить карты в ледяном холоде, обрекая себя на неминуемую физическую боль и, возможно, потерю конечностей. И смерть - это когда собственный организм, лишенный всякой питательной поддержки, начинает пожирать сам себя, потому что единственная доступная пища - это холодный, безжизненный снег и острые, как бритва, сосульки, которые лишь царапают горло, но не насыщают.

А понимаешь ли ты, что значит война?

Война - это нечто, что пронизывает меня насквозь. Она живет во мне, даже когда я пытаюсь от нее спрятаться. За бункером, в его холодных, сырых стенах, и даже в коротких снах, она преследует меня неустанно. Артиллерия не смолкает ни на секунду, и каждый новый залп, каждый грохот заставляет меня содрогаться, убеждаясь с каждым разом сильнее в том, что русские готовят очередной виток наступления, стремясь загнать нас в котел. А котел - это зрелище, ужасающее до глубины души, когда со всех сторон подступает огненная стена, и отступать уже некуда, пути к спасению перекрыты. И это, и все это - война.

Разве я пьян? Нет, я трезв, как стеклышко, меня не одолел морок алкоголя. Именно поэтому я могу четко и ясно писать то, что вижу прямо сейчас, ощущая каждый оттенок этой бесконечной бойни.

Обстановка в Сталинграде, окутанном холодом и смрадом войны, поистине ужасна. Ещё совсем недавно мои слова о поражениях Красной Армии звучали как громогласное заявление, но, как оказалось, и мы не избежали бед. Наши неудачи носят иной характер - это не стратегические ошибки на поле боя, а безжалостная эрозия духа, вызванная чудовищным дефицитом.

Витрина нашего командного пункта, некогда символ стойкости, теперь отражает жалкое зрелище: изорванные шинели офицеров, безжалостно протёртые рукавицы, и бумага, хрупкий носитель информации, превращающается на морозе в осколки хрупкого льда. Словно сама природа решила ополчиться против нас, чернила в ручке застывают быстрее, чем падающая снежинка, превращаясь в монолитный ледяной кристалл за немыслимые две минуты и двенадцать секунд. А когда приходит весть о пропаде очередного грузовика, предназначавшегося для нас, сердце сжимается от бессильной ярости. Красные свиньи, видимо, питаются нашим страданием, подрывая наши силы самым подлым образом.

Однако, пусть все знают: я, Фридрих Паулюс, командующий Шестой армией, не склоню голову перед врагом. Никакая угроза, даже направленный в висок ствол пистолета, не заставит меня отдать приказ о капитуляции. Пусть свирепствует голод, пусть холод пробирает до костей, наша воля к сопротивлению останется непоколебимой. Мы будем сражаться до последнего вздоха, до последней капли крови.

«Снегопад над Сталинградом сегодня был такой силы, что целый конвой танков у Красной армии напрочь застрял в сугробе. Мы, конечно, воспользовались ситуацией, и поэтому сегодня они, может, не досчитаются одной дивизии. Эти заснеженные просторы, некогда казавшиеся непроходимыми, теперь стали нашими союзниками, превращая каждую дорогу в ловушку для наступающего врага. Каждый сугроб, каждая снежная преграда - наше тактическое преимущество, которое мы научились использовать в полной мере.

Это не все радостные новости на сегодня. Ещё одна - то, что нам наконец увеличили паёк. Я целый месяц добивался того, чтобы для моих солдат отправляли хотя бы на 50 грамм больше хлеба. Теперь они отправляют 300 грамм - несказанная щедрость. Этот крошечный, но такой важный для боевого духа прирост провизии означает, что мои бойцы наконец получат столь необходимое топливо для продолжения борьбы. Каждый дополнительный грамм хлеба - глоток надежды, все таки.

Но вместе с этим растёт и количество обмороженных и заболевших. По статистике, которую я самостоятельно подсчитывал, около 12,3% личного состава моей армии болеют гриппом или простудой. 2% - обморожены, 0,5% - пропали без вести. Это, к слову, рекордно низкие показатели, поэтому обломитесь, русские, Сталинград мы у вас всё равно отберём. Несмотря на суровые испытания, которые бросает нам зима, наши потери остаются минимальными. Мы поддерживаем высокий боевой дух и дисциплину, что позволяет нам справляться с трудностями и продолжать выполнение поставленной задачи.»

«Обстановка на фронте, признаюсь без утайки, вызывает серьезную озабоченность. Русские войска, словно опытные саперы, продолжают с упорством, достойным лучшего применения, прощупывать нашу оборону, их главной целью стало разрушение жизненно важных артерий - кабелей связи. Каждое такое прерывание - это сигнал к действию, удар не только по инфраструктуре, но и по моральному духу. Это попытка погрузить нас в тишину, отрезать друг от друга, посеять панику и растерянность.

Однако, сколь бы мрачной ни была картина, я вынужден, хоть и с определенной долей гордости, сообщить: наши механики демонстрируют чудеса стойкости и изобретательности. В условиях, которые могли бы сломить кого угодно - при пайке в 250 грамм для поддержания температуры тела, под ледяным дыханием мороза, что кусает до -27°C, - они умудряются восстанавливать связь.

И пусть знают все, эти хладнокровные, подлые поджигатели войны, эти красные гады, что мои слова - это не просто жалобный писк. Вы не заткнете мне рот. Мои приказы, мои заявления - это не пыль! Я вам не марионетка, не пешка в игре. Я - ФЕЛЬДМАРШАЛ, и мое слово имеет вес. Я буду говорить ровно столько, сколько считаю нужным, чтобы донести ИСТИНУ, чтобы укрепить дух наших бойцов и чтобы вселить ужас в сердца врагов. Сталинград, ключевой узел нашего сопротивления, будет НАШИМ. К весне, я обещаю, знамя победы будет развеваться над его освобожденными улицами.»