Электричество, селёдка и Новый год

Катя не любила Новый год. Ей было уже одиннадцать лет, в Деда Мороза она уже не верила – а больше ничего хорошего в этом празднике она не видела.

Каждый год с утра, сразу после завтрака, мама вставала к плите. Сначала что-то резала, потом ставила мясо в духовку, потом снова что-то резала, тёрла и смешивала – собирала огромные, многослойные салаты: селёдку под шубой, «Мимозу», «Черепаху». По всей квартире разносились запахи: то резкий, выбивающий слёзы, – шинкованного лука, то удушающий – жарящейся печёнки, землистый запах – тушащихся грибов.
– Катя, не мешайся под ногами, дел ещё невпроворот, – говорила Кате мама, натирая морковь.
– Ну, что ты всё ходишь и ходишь, то пить, то есть, завтракать надо было нормально, – бурчала мама, продолжая чистить картошку.
– Тебе уроков, что ли, на каникулы не задали? – нервно спрашивала мама, нарезая чернослив.
– Все дети, как дети, сидят тихо, Новому году радуются! – срывалась мама, перекрикивая миксер.
Потом садились обедать – второпях, не разговаривая.
После обеда папа приносил из кладовки коробку с ёлочными игрушками и гордо ставил её на кухонный стол. Доставал из коробки две электрических гирлянды и одну – из блестящих красных шариков. Гирлянды задорно поблёскивали, с первого взгляда было и не заметно, что они насмерть запутаны. Мама говорила, что она, вообще-то, не кухарка, что ей нужен отдых и она тоже хочет праздновать, – и садилась распутывать гирлянды. Через десять минут мама с папой ссорились.
– Ты совсем криворукая, Оль? Ну, полчаса уже сидим, одну только распутали! Скоро гости придут, а у нас даже ёлка не наряжена! – кричал папа.
– А я говорила в прошлом году, что надо аккуратно сворачивать, а не кидать, как попало! Но нет, кто-то здесь самый умный! – орала в ответ мама.
– Нет, все, значит, распутывают и украшают, а мы не можем! – продолжал размахивать руками папа.
– Да я за всё утро не присела ни разу! Чтоб твоя мама потом мне рассказывала, что я неправильно свеклу натёрла и селёдку пересолила. А ты что делал? – с надрывам спрашивала мама. Папа с утра отдыхал и читал книжку – потому что праздник же – а поэтому молчал.
Потом они всё же распутывали гирлянды, двадцать минут опутывали ими ёлку так, чтобы гирлянды покрывали дерево равномерно – гармонично, как говорила мама, – спорили, снимали гирлянды и развешивали их снова раза три. И наконец подчёркнуто-весело звали Катю наряжать ёлку. Катя неохотно шла наряжать ёлку. Иголки кололи пальцы, а разномастные игрушки выглядели нелепо и аляповато, как ни повесь. Катя морщилась. Папа бурчал, что ничем ей не угодишь. Мама причитала, что хочет настоящий праздник, чтобы все смеялись, вырезали снежинки и играли в снежки – как в телевизоре.
Потом мама снова готовила, оказывалось, что дома не оказалось майонеза, или сырокопчёной колбасы, или даже ананасов. Мама строгала нарезки на огромные блюда. Папа шёл в магазин, возвращался через час, злой и с майонезом той фирмы, которую Катя никогда даже не видела.
Часам к семи мама ставила в духовку мясо и бежала переодеваться, постоянно поторапливая Катю и покрикивая на папу. Мама больно расчёсывала Кате волосы, заставляла надеть белые колготки и платье. Папа надевал рубашку и шёл открывать дверь. Приходили гости: бабушки, дедушка, папины друзья и брат, мамина подруга. Папа всех приветствовал, пока мама, заперевшись в ванной, судорожно докрашивала глаза.
Потом все садились есть. Сначала ели бутерброды и нарезки, пили вино. Потом снова ели, папины друзья рассказывали одни и те же анекдоты, ещё немного ели. Потом не выдерживали и разливали по бокалом шампанское, не дожидаясь курантов. Кате наливали сок. Мама подавала на стол многослойные салаты, с улыбкой извинялась и объявляла, что горячее скоро будет. Ещё немного ели и желали друг другу здоровья и счастья. Бабушки и дедушка говорили бесконечные тосты. Хвалили салаты.
– Но, – говорила бабушка, – свёклу ты крупновато потёрла, Оленька. И селёдка как-то сильно размякла. Я же тебе говорила положить побольше лука и розмарин, ты положила?