🍼🍼 : ❤️🤩➕! 🤩rance
🎀🤩 ' 🤩 🩸🩸 ? 🎀 ✨.

📝 💭 📌🔤ай 1777
Странно, какие вещи остаются в памяти спустя годы. Конечно, не даты, и даже не имена. Не важные слова взрослых, которые тогда казались такими серьёзными.
А мелочи. Кажется, именно они подталкивают на что-то серьезное.
Скрип старых половиц под босыми ногами. Запах сырого камня после дождя. Тепло солнечного луча на руке.
Май 1777 года.
Мне было всего пять лет.
Смешно думать, насколько маленьким кажется этот возраст теперь. Ребёнок, который едва мог дотянуться до верхней полки, был уверен, что способен спорить со всем миром. Я всегда был таким, сколько себя помню.
Я не помню всех лиц из того приюта. Некоторые исчезли из моей памяти совсем. Остались только голоса, обрывки разговоров, чужие шаги за дверью. Но я хорошо помню одно. То чувство, которое преследовало меня каждый день. Желание доказать, что я существую, и то что я способен на нечто большее. Не быть одним из многих мальчиков в одинаковой одежде. Не быть ещё одним именем, которое называют утром, чтобы проверить, все ли на месте.
Быть собой. Наверное, взрослые сказали бы, что я был сложным ребёнком. Довольно упрямым. Гордым. Может быть, они были правы.
Но пятилетний мальчик не думает о своём характере. Он просто чувствует. А чувствовал я слишком много.
Утро начинается с холода. Даже весной.
Я открываю глаза и несколько секунд просто смотрю на потолок. Деревянные балки наверху уже знакомы мне до каждой трещинки. В комнате тихо только до того момента, пока не открывается дверь.
— Поднимайтесь, дети.
Голос сестры Маргерит звучит спокойно, но спорить с ним никто не пытается. Вокруг начинают шевелиться остальные. Кто-то зевает, кто-то тихо жалуется, что хочет спать.
Я молчу. Беру свою одежду и одеваюсь сам. Пуговицы не слушаются. Пальцы ещё сонные, и это раздражает меня. Я хмурюсь. Нет. Сам. Я могу сам.
Не люблю, когда кто-то подходит и делает за меня. Они думают, что помогают, а мне кажется, будто мне напоминают, какой я маленький. Всё равно я одинокий, им нет дела до меня.
После молитвы мы идём есть. В большой комнате пахнет хлебом и горячей похлёбкой. За столом шумно. Старшие мальчики переговариваются, младшие стараются быстрее занять места. У каждого здесь есть свои маленькие победы. Получить кусок чуть больше. Сесть у окна. Первым взять ложку.
Взрослому это покажется смешным.
Но когда у тебя почти ничего нет, даже такие вещи становятся важными. После завтрака идут занятия. Я вывожу буквы на бумаге. Медленно. Достаточно осторожно. Чернила пачкают пальцы. Одна линия выходит криво. Я смотрю на неё.
Мне хочется скомкать лист, и выбросить его в окно!
Почему у других получается? Почему моя рука не слушается?
— Серафин, ничего страшного. Попробуешь ещё раз.
Но мне не нравится «ничего страшного». Мне хочется, чтобы получилось сейчас. Во дворе после занятий становится легче.
Солнце греет камни. Ветер двигает траву у стены. Где-то за воротами слышны лошади и колёса повозок. Там люди идут куда хотят. Иногда я долго смотрю туда. Мне интересно, как это. Иметь место, куда возвращаться...
И тогда меня толкают в плечо.
— Чего смотришь туда?
Я оборачиваюсь. Мальчик старше меня улыбается. Сначала это просто смешок.
Но потом он говорит.
— Всё равно за тобой никто не придёт.— Я замираю. Он продолжает что-то говорить, но я уже плохо слышу.
В груди появляется странное горячее чувство. Злость? Обида?
Я не знаю. Я слишком маленький, чтобы подобрать правильное слово.
Просто больно.
— Забери свои слова обратно.
Он смеётся. И я толкаю его, и он падает. Но видно, сдаваться так просто он не будет. Через несколько секунд мы оба уже на земле. Он сильнее и старше. Но мне всё равно. Я не думаю победить. Я просто хочу, чтобы он замолчал.
Чтобы больше никогда этого не говорил.
Когда нас разнимают, взрослые спрашивают, почему?
Я молчу.
Потому что если скажу, значит признаю, что эти слова меня задели!
А этого я не хочу. Меня оставляют одного, и я чувствую как из носа что-то капает. Я посмотрел на свой рукав, и это оказалась кровь, моя собственная. Я небрежно рукавом размазываю кровь по своему лицу.
Кровь на рукаве уже подсохла.
Я сижу у стены, подтянув колени к груди. Смотрю то на красноватое пятно на ткани, то на старое дерево за оградой приюта. Ветер лениво шевелит его молодые листья. Они колышутся так свободно..словно никогда не знали ни стен, ни запертых дверей.
Я устал, нет, не от драки. От всего.
Здесь меня никто не ждёт. Если меня и замечают, то только тогда, когда я снова что-то сделал не так. Друзей у меня нет. Наверное, могли бы быть... но я не умею подходить первым. Да и не хочу. Так проще. Если никого не подпускать, никто и не сможет сделать больно.
Я ещё раз смотрю на дерево. Оно растёт там. Я росту здесь.
Это кажется ужасно несправедливым. Поднимаюсь на ноги. Во дворе тихо. Воспитатели заняты другими детьми, старшие помогают на кухне. Никто не обращает внимания на маленького мальчика, который медленно идёт вдоль стены.
Я знаю одно место. Трещину между старыми камнями, где кладка давно осыпалась. Старшие иногда рассказывали о ней шёпотом, но никто не решался проверять, можно ли пролезть. Трусы, я пролезал три раза.
Я опускаюсь на колени. Камень царапает ладони.
Одежда цепляется за выступы, приходится задержать дыхание и протискиваться ещё сильнее. На мгновение становится страшно.
А вдруг застряну?
Но через секунду холодные стены остаются позади..Я снаружи.
Париж оказывается совсем не таким, каким представляет его сиротка через окна. Он шумный.
Повсюду стучат деревянные колёса телег, лошади громко фыркают. Люди разговаривают так быстро, что я не успеваю понять половину слов. Из открытых лавок тянет запахом свежеиспечённого хлеба, жареного мяса, кожи, мокрой шерсти и дыма.
Все куда-то идут. Будто каждый знает, где его место. Только я не знаю.
Я брожу по улицам без цели. Останавливаюсь возле кузницы и долго смотрю, как из-под молота летят искры. Потом наблюдаю за мальчишками, которые гоняются друг за другом, смеются и совершенно не обращают на меня внимания.
Я тоже мог бы подойти. Наверное. Но остаюсь стоять там, где стоял.
Чуть позже слышу музыку. Какой-то уличный музыкант играет на скрипке, а вокруг него собираются люди. Маленькая девочка смеётся и кружится, пока мать не берёт её за руку.
Я невольно хмурюсь. Совсем немного. Может, это была зависть? Наверное, так и есть. Я завидовал этой маленькой девочке с матерью. Честно говоря, я бы хотел иметь своих собственных родителей. Чтобы не думать о этой маленькой девочке, я спешу поскорее уйти.
К вечеру Париж становился другим по моим воспоминаниям.
Дневной шум понемногу стихал. Лавочники на улицах закрывались. Последние покупатели торопились домой, а по мостовой всё реже стучали колёса повозок. Я на этот раз слишком загулялся, и пропустил ужин. А потом понимаю, что живот начинает неприятно сводить.
Я голоден.
Сначала кажется, что это пустяк. Потом становится тяжелее.. Я подхожу к женщине с корзиной.
— Madame... пожалуйста...
Она даже не смотрит на меня. Идёт дальше будто меня тут нет, будто я призрак. Я ненавижу чувство когда меня не замечают. Я лишь фыркаю, оборачиваюсь. Иду потом к мужчине.
Он только качает головой.
Кто-то говорит, чтобы я не мешался под ногами. Я перестаю считать, сколько раз мне отказали.
Сил становится всё меньше. И тогда я замечаю юношу. Я даже тогда не подозревал кем он станет в будущем.
Он идёт спокойно, держа в руках длинную буханку хлеба. Одежда у него простая, но чистая. Не богатый, а обычный.
Я долго не решаюсь. Потом всё-таки подхожу. Осторожно беру его двумя пальцами за край плаща.
Он оборачивается.
Я сразу опускаю взгляд.
— Monsieur... пожалуйста... Я очень голоден... — Он молчит.
Я уже знаю это молчание. Сейчас он уйдёт. Как остальные. Юноша отламывает кусок хлеба. Подносит его ко рту.
Я отвожу глаза. Ну вот.
Опять.
Но вместо того чтобы пройти мимо, он вдруг ломает буханку ещё раз. И протягивает мне вторую половину.
Я поднимаю голову так быстро, что сам удивляюсь.