Родина, которой нет

Павликовский — пока главный претендент на Золотую пальмовую ветвь

Отныне всех, кто будет спрашивать меня, вернусь ли я когда-нибудь в Россию, я буду отсылать к фильму Fatherland Павла Павликовского. Там отчетливо показано, почему этого не случится.

Новое минималистичное черно-белое роуд-муви современного философа и эстета рассказывает в первую очередь о смерти. В фильме звучат слова Жоржа Клемансо о немцах: «Немцы обожают смерть. Почитайте их литературу — и вы увидите: на самом деле они любят только смерть». Мне кажется, то же самое можно сказать и про русскую литературу, про тему смерти и войны. Потому и ощущения для тех, кто покинул Россию во время сегодняшней войны, при просмотре этого фильма точно будут особенными. Аналогии уж слишком очевидны. И универсальны.

Здесь мы видим смерть отечества, смерть семьи, смерть части тебя самого, но одновременно и воскрешение, и начало чего-то совсем нового. От черного к белому, как и положено у Павликовского.

Клемансо в фильме цитирует Томас Манн, который в 1949 году возвращается из американской эмиграции на родину вместе со своей дочерью и ассистенткой Эрикой. Возвращается осторожно, как-то не очень уверенно. Герои немецких актеров Ханнса Цишлера и Сандры Хюллер приезжают в разрушенную войной Германию и пересекают страну на автомобиле – от Франкфурта, находящегося под американским влиянием, до Веймара, контролируемого СССР. Получается поездка, сопровождаемая болью, опустошением и внутренней тревогой, что по-французски называется красивым словом l’angoisse. Все это разворачивается на фоне семейной трагедии с братом Клаусом, который, как и я, сомневался в самой идее возвращения. Ведь люди не меняются. Увы. Куда ехать?

На первой же пресс-конференции во Франкфурте немецкие журналисты спрашивают, почему нобелевский лауреат бросил свой народ в трудную минуту и сбежал. На что писатель Манн сухо отвечает, что иначе его бы здесь уже не было. Позже дочь Эрика встречает предавшего ее семью мужа, сотрудничавшего с нацистами и прекрасно устроившегося при них, который теперь нагло приходит на вечеринку к «вернувшимся» и пьет шампанское за победу. Затем кто-то под окнами поет фашистские песни, а потомки Вагнера пытаются поскорее легитимизировать его музыку и очистить ее от любви Гитлера. Как будто ничего не было. Как будто все как прежде.

На советской стороне все тоже предсказуемо: солдаты занимаются вымогательством и требуют сигару у великого писателя, чекисты не дают узнать правду о новом предназначении Бухенвальда – уже как лагеря для политзаключенных, а зажравшиеся генералы устраивают показательный концерт с водкой и «во поле березка стояла» для дорогого гостя и философствуют за очередной стопкой. Ничего не поменялось, даже просто великой трагедии. Все возвращается на свои места.

Фашисты бывшими не бывают, коллаборационисты — тем более: они приспосабливаются к новой жизни очень быстро. Лагеря мимикрировали в ГУЛАГ, солдафоны остались преступниками, а Советы – уже не победители, а оккупанты. И гуманистические речи Гете на его родине звучат совсем чужеродно. Потому что он один говорил не о смерти, а о любви. На этой территории таким философам больше нет места.

О каком возвращении вообще можно говорить в таком случае? «Давай поедем домой», – говорит убитая всем происходящим Эрика. «А где теперь этот дом?» – отвечает писатель.

Потеря дома, потеря себя и прошлого – вот главная тема этого фильма. И чтобы справиться с этим, необходимо очищение и даже в чем-то осознание отречения. Для этого подойдет церковь, пусть даже разрушенная. Бах вам в помощь.

Очень точное и какое-то важное высказывание про человечество получилось. Такой манифест достоин Пальмы.