Есть такие фразы, цитаты, строки, к которым я неизменно возвращаюсь и которые уже составляют ментальное тело меня. Это мандельштамовское «я хочу, чтобы мыслящее тело стало улицей, страной», рыжее «я пройду, как по Дублину Джойс», и выражение моей подруги и философа Кати Григорьевой «если понимать победу как отсроченное поражение...» Пытаясь мысленно подступиться к Прусту, я возвращаюсь именно к этой фразе. А ещё к ряду других фраз, воспроизводящих дух Пруста и говорящих о поиске утраченного.
Полностью пассаж выглядит так:
Если понимать победу как отсроченное поражение, то нужно признать, что проигрыш есть то, к чему приведет выигрыш. И именно проигрыш здесь окажется тем, что привяжет к игре и сделает игру эту возможной. В такой игре неизбежным становится регулярный проигрыш, проигрыш, наводящий на мир игры и в конечном счете побуждающий играть. Движение к победе — это в равной степени движение и к поражению. Однако без победы, мыслимой как основополагающий компонент игры, как то, ради чего игра разворачивается, трудно эту игру представить. Победа маячит где-то там, на горизонте: она мыслится как актуальная возможность, как то, чего можно — и, кажется, нужно — достичь. Но в ситуации как бы невозможности этой победы, когда ты всегда-уже проиграл, встает вопрос о том, как это
произошло.
И дальше:
Можно обнаружить себя на уклоне, который ведет к превращению в проигравшего. Когда что-то по-настоящему меняется, играющий с удивлением обнаруживает, что именно так всегда и было. Всегда был этот уклон, нативно содержавшийся в каждом действии и пробалтывавшийся — как истина для Жиля Делёза — в непроизвольных знаках. Проигрывающие зачастую разыгрывали уже написанную роль: Николай II и Людовик XVI оказывались в кажущихся очевидными ситуациях и принимали такие же очевидные решения. Монарха клонит в свержение, а каждого из нас—в превращение во влюбленного или в любви этой терпящего поражение.
Сюда же, конечно, добавляется Мамардашвили:
Пруст как бы говорит нам, что как раз то, что вы думаете, и есть правда. Здесь слово «думаете» имеет значение, потому что думаете, а ведь не видите; потому что то, что мы думаем, есть то, что придает смысл, то, в силу чего десять вещей, двадцать вещей, тысячи вещей держатся вместе - связаны, становятся на место. Но само «думаемое» в виде отдельного предмета не существует. Пруст выражался: тысячи ревностей, и ведь каждая из них – правда. Ревность – не одна; она расположена в том разделенном пространстве, где есть исключения точек.
И из другого места:
Проблема измены, предательства — это ситуация «неисправимости» — апокалипсическая ситуация, которую можно исправить только с помощью атомной бомбы, где обстоятельства владеют тобой, как сицилийская мафия, — за какую нитку не потяни.
Есть ещё строки Батая, из-за которых я, вероятно, и стал вообще им заниматься. Но они написаны им в художественных текстах, поэтому я смог оставить их неприкосновенными и не заниматься их философским препарированием, оставив на уровне переживания:
Вчера просидел целый час вместе с А .
Вот о чем я хочу написать в первую очередь. У нас не может быть средств для достижения: правда, мы достигаем, м ы доходим д о нужной точки — вдруг, — и тратим остаток дней своих в поиска х утраченного мига; но сколько раз мы упускаем его как раз потому, что отвлекаемся на сам поиск, а соединение с другим человеком — это, должно быть, средство... навсегда упустить миг возврата. Вдруг в моей тьме и одиночестве тревога уступает мест о уверенности: исподволь — совсем без надрыва (после стольких надрывов, больше уже не рвется), сердце Б. вдруг оказалось в моем сердце.
Сейчас, когда я пишу, не видя ни ее, ни твердый гвоздь, я мечтаю обнять ее бедра: останавливает меня не счастье, но бессилие ее достичь: она в любом случае будет от меня ускользать, поскольку болезнь моя — это страстное желание, чтобы Б. ускользала и чтобы любовь моя была обязательно несчастной. На самом дел е я перестал искать счастье: не хочу его давать, не хочу получать. Я жажд у касаться ее постоянно — пока тревога не сдавит мне горло, — и чтобы она изнемогала: она — такая, какая есть, но я сомневаюсь, что два человека когда-либо заходили так далеко в своей близости, столь ясно осознавая обоюдное бессилие.
Пруст научил и Мамардашвили, и Батая, и меня через них, что любовь, ревность и даже секс – не явления объективной реальности. Это то, что ты о них думаешь и только в мысли они обретают своё существование. Но мысль эта тебе не принадлежит, потому что мышление – акт, совершаемый скорее на уровне культуры, чем на уровне индивидуальности. Нельзя, как говорил Мамардашвили «захотеть и подумать». Точно так же нельзя захотеть и перестать ревность или полюбить или избавиться от страдания, связанного с объектом желания. Ещё и потому, что эта диалектика уже зашита в любовь, которая не существует без своего отрицания.