Чеченки. Озорство, рожденное в тесных фиолетовых колготках. Ты вытряхала из трусиков песок и улыбалась.

В то время я начал рисовать обнаженных женщин в 12-листовых тетрадях в линейку. Вспомогательные линии для правильного наклона были такого же цвета, что и твои колготки. С помощью них я выводил грацию нежных ног. В руках женщин всегда были дымящиеся сигареты и бутылки с вином. Порочность вызывала во мне трепет. Однажды мама, застав меня за этим занятием, спросила, зачем я это делаю. Я отвечал, что ребята во дворе просили нарисовать, потому что у меня хорошо получается. А если тебя из окна попросят спрыгнуть, ты тоже согласишься? Нет, что ты, из окна — никогда.

Чуть позднее мы прыгали с пятиметровой крыши театральной школы. Рыжий и очень застенчивый мальчик не успел выпрямить ноги и остался хромым на всю жизнь — его мать смотрела на нас и на наши здоровые ноги пустыми глазами. Почему не они? О, безликая проповедница с бледным лицом, подари мне свой ласковый меч, я войной обернусь для зазнавшихся прямоходящих.

Там за домом, за лесом, за черным ручьем посрывало бураном детей со строительных балок. Рыжим ветром носился взъерошенный бог и губил загулявших, стесняясь. А я во снах так часто падаю с мостов, как будто кто-то меня глубоко вспоминает.

на свадьбах ели с сельдереем катык давно минувших дней и любовались ласковыми днями

ну что же ты любви моей медаль мне паттернами выжигаешь грудь

любовь кафе каскад и пряники в меду горчичном

закат рассвет и бледная нога твоя которой я касался

в репейнике спортивные штаны а ты в петле или петличках кителя
которым был бы рад разжечь костер и приготовить для друзей купаты

настырно продиктована печаль в моменты ранних отлучений

и страх остаться пятнышком на простыне hr-специалиста

но крики петуха и вой больных собак нечаянно меня вернули в отчий дом где сухари спокойствие беседка

и я лежу как на войне а сверху в небесах летает стюардесса