Я со многими из вас не виделся уже больше года из-за переезда в Тбилиси. С кем-то перестал видеться еще раньше — после того, как уволился с Серебряного Дождя, отслужил в армии, закончил институт, уехал из Набережных Челнов, перевелся из обычной школы в математическую гимназию, перестал ездить с бабушкой на дачу и гулять с местным блаженным архитектором Альфредом Мухамедовичем — он вел у меня архитектуру в подготовительной школе, вроде бы любил меня, а еще у нас дачи были на соседних улицах, я к нему пробирался через колючую малину и чужой участок, чтобы попасть в его дом — воздушный корабль. Он был по-хорошему отвратительной формы, немыслимо-каркасный, на верхнем этаже стояли бассейны, которые нагревались регулируемыми с помощью зеркал лучами солнца. Проходы в доме были узкие, винтовая лестница кусалась торчащими железками. В классе десятом я прочту у Борхеса очень знакомое описание:

«Этот дворец — творение богов, подумал я сначала. Но, оглядев необитаемые покои, поправился: Боги, построившие его, умерли. А заметив, сколь он необычен, сказал: Построившие его боги были безумны. И сказал — это я твердо знаю — с непонятным осуждением, чуть ли не терзаясь совестью, не столько испытывая страх, сколько умом понимая, как это ужасно. К впечатлению от глубокой древности сооружения добавились новые: ощущение его безграничности, безобразности и полной бессмысленности. Я только что выбрался из темного лабиринта, но светлый Город Бессмертных внушил мне ужас и отвращение. Лабиринт делается для того, чтобы запутать человека; его архитектура, перенасыщенная симметрией, подчинена этой цели. А в архитектуре дворца, который я осмотрел как мог, цели не было. Куда ни глянь, коридоры-тупики, окна, до которых не дотянуться, роскошные двери, ведущие в крошечную каморку или в глухой подземный лаз, невероятные лестницы с вывернутыми наружу ступенями и перилами. А были и такие, что лепились в воздухе к монументальной стене и умирали через несколько витков, никуда не приведя в навалившемся на купола мраке. Не знаю, точно ли все было так, как я описал; помню только, что много лет потом эти видения отравляли мои сны, и теперь не дознаться, что из того было в действительности, а что родило безумие ночных кошмаров».

Не виделся я с вами уже очень долго. Из-за разных потрясений мой организм за год чуть скукожился, защищаясь, и подарил мне апатию — защитницу расшатанной психики. Теперь при взгляде на предмет я вижу только его очертания — остальное от меня с заботой припрятано. Бродит по кругу дурная бесконечность с регулярными пьянками, скроллингом, компьютерными играми, навязчивыми мыслями, кофе, дереализацией, вспышками ярости, шаблонными фразами, одинаковыми днями.

А недавно все стало интереснее. Не знаю, как это описать. Оказалось, что можно каким-то внутренним усилием разжигать ощущения, превращать их в смелые штуковины. Если поковырять себя минутку, дождь становится, как в детстве. Еще это работает с запахами и плотностью воздуха, ну, и с общим ощущением жизни.

Витиевато подытожу, что для меня ощущение мира — это ступни любимых, укутанные одеялом, которые ты чуть приоткрываешь, чтобы поцеловать перед сном, а потом аккуратно возвращаешь обратно, чтобы не замерзли, охлаждаясь во снах.