Forwarded from Поребрик и парадная
#протятр Вчера в «Приюте комедианта» случилось самое лаконичное и самое камерное «Воскресение». Из богатого морализаторского клубка романа режиссёр Семён Серзин (наш любимый эскизно-этюдный лирик) надёргал «фактуры» — отдельных ниточек-судеб и погнал их «по этапу», муторному и несправедливому, как и всё простонародное русское бытие.
Аристократ Нехлюдов духовно пробуждался, Катя Маслова прощала, и даже поиск христианской любви увенчался успехом… Только никто не воскрес, не рванул рубаху на груди и не пролил слёз искупления. Просто поезд с измотанными арестантами дёрнулся и потащился дальше, в Сибирь. Такой вот печальный этюд о тех, кто привык жить в несвободе.
Деятельное и страстное воскресение, оно ведь происходит только в романах. А в жизни раскаявшихся чаще всего накрывает горькое сожаление о прошлом, которое уже не развидеть и не стереть. Эти прошлые ошибки трудно избыть, а до конца, сулящего облегчение, как до той Сибири. В душном, прокуренном вагоне, под плач младенца. Все всё поняли, все стали лучше, только не воскрес никто.
Вот примерно к таким мысле-чувствам подводит серзинский компактный коллаж, сотканный из «тюремных» отрывков романа. Россия вообще страна тюремная, страна наказанных и провинившихся. Одни сидят, другие охраняют. Потом они частенько меняются местами.
На какое воскресение можно надеяться, если, севши ни за что, эти люди возвращаются окончательно сломленными и озлобленными. «Видать, боров правду съел». Карательная махина не приводит ни к покаянию, ни к исправлению. А как же катарсис? — Не положено! Так и тянут они по этапу, ставшему у Серзина метафорой жизни. Как-то так.
Спектакль молодой, всего двух лет от роду. Без закидонов, ближе к классике. Не захламленный. Несмотря на тоску, воздушный. Графичный, серо-чёрный с вкраплениями белоснежной скатерти и оранжевого пятна икорки, которую с аппетитом поглощает «адвокат дьявола» в исполнении волшебного Арсения Семёнова (рассмотрите его маникюр на фото 3, как говорится — вместо тысячи слов).
Однако круг лиц, кормящихся профессиональным театроведением, встретил работу Серзина без распростёртых объятий. Вот, например, Марина Дмитриевская, законодательница театральных мнений, надменно упрекает режиссёра в быстротечности его «Воскресения» — всего-то полтора часа. Вот буквально: спектакль плохой, потому что короткий. Кто ж так Толстого ставит?
«При подходе к штанге, на которой с двух сторон висят диски с надписью «Толстой», требуются другие весовые категории», — учит Дмитриевская. А почему, Марина Юрьевна? Просто потому, что Вы так привыкли? Серзин не штангист, и слава богу. Неужели опрощение и упрощение, размывающие толстовский пафос до удобоваримой концентрации, такое прям уж сценическое зло? Графу, на минуточку, платили постранично, вот он и выдавал одну «штангу» многотомнее другой, а краткость так и не стала сестрой его таланта. Зато талантливая, объёмная краткость, бьющая в душу, а не в разум, есть у Серзина. Так почему же это недостойно восхищения?
Или вот ещё претензия: Нехлюдов (фото 1) там, говорит, никуда не годится. Дрянь, говорит, а не Нехлюдов. Кто ж так аристократа изображает? Это ж, говорит, «простой русский увалень», а никакой не благородный дворянин. А Вы, Марина Юрьевна, простите, самого графа-то видели на ретро-фотокарточках, в ясно-полянском антураже?
Поэтому, товарищи читатели, вывод напрашивается следующий: если Дмитриевская скривилась, значит, «хорошие сапоги, надо брать». Вот честное слово — очень хорошие сапоги. Почти как у графа на ясно-полянских фотографиях.
P.S. Ближайшее «Воскресение» состоится в субботу 16 мая. Билеты пока есть.
