Дом жил своей деревянной жизнью. Сегодня было как-то душно, совсем не удавалось заснуть.

Над головой прозвучал сухой деревянный щелчок — остывали потолочные балки. Тело шиноби среагировало раньше мыслей.

Мышцы окаменели, глаза полностью раскрылись, пелена сна сошла окончательно.

Пустой Габимару замер, не дыша. В Ивагакуре этот звук означал, что чужак, пробираясь по крыше, нечаянно чрезмерно надавил на опорную балку. Ладонь, вся в белых полосках шрамов, со следами старых ожогов, рефлекторно дернулась к бедру. Там должен был быть закреплен подсумок с кунаями и цепями. Но вместо оружия пальцы нащупали лишь грубую ткань спального кимоно.

Мы не в Ивагакуре. Мысль, как кувшин студеной воды за шиворот, отрезвила.

Габимару больше нет. Пустой шиноби официально погиб на Котаку, а его помилование получил Гантёсай. Никто, кроме двух людей, не знает правды. Юи не в счет.

Прогретый резкими и печальными мыслями воздух со свистом, совсем как у дерева, вылетел из лёгких. Мурашки на спине исчезли. Идиотский инстинкт, оставшийся от древних времён.

Гладкие пальцы Юи во сне нашли его плечо. Прикосновение невесомое. Глаза расслабились, закрылись. Внутри что-то изменилось. И почему-то он вспомнил фразу старейшины о том, как его родители попытались сбежать, но он им не дал.
Саку укрылся, улёгся на бок, и вскоре его дыхание превратилось в невероятно тихий шёпот.