продолжаю делать задания под тренинг и продолжаю ломать, а тем временем уже придумала как изменить историю на авторские рельсы, чтобы не нарушать права пана и спать со спокойной душой. о нет, это же очередной план на ненаписанный роман, когда уже будет написанный?
Поводов оказаться здесь было великое множество, но Лютик выбрал путь скитаний сначала из-за жажды увидеть мир и облечь его в потрясающие сюжеты, пусть на эту идею и повлияло лишение наследства дражайшего папаши. Музыкант брел от королевства к королевству, города к городу, сначала руководствуясь знакомыми легендами, дабы найти им доказательства в современном мире, потом сверяясь с тем где эти поверья соседствую с относительно дешевыми кабаками и общежитиями, а под конец заботясь только о том, где денег за жизнь требуют немного, а мифы... Да черт с ними, с мифами, ими, как оказалось, не наешься, особенно если до них никому и дела-то нет.
Мужичье начало подниматься из-за столов, оставляя на них горстки дукатов — за обед и на чай. Никто из работяг больше не смотрел на Лютика, чему тот даже был рад, ведь каждый их взгляд выражал скорее отвращение, презрение и желание вдарить по носу подвернувшемуся музыкантику просто забавы ради. Им нравилось его задирать: за акцент, за яркие рубашки, за повидавший виды велосипед, даже за наклейки на корпусе гитары. На каждую вздорную фразу Лютик беззлобно отшучивался, чтобы не нарваться на скандал, но когда сегодня один рыжий увалень снова произнес "бабской рубашке хороший член полагается", он лишь устало отвел взгляд в сторону. Лучше смотреть на прекрасные горы, мечтать об эльфских замках и своем путешествии к ним, чем снова опускаться до общения с рабочим сбродом.
Но на пути к горам взгляд запнулся за объект настолько вычурный для этого места, что сам Лютик, казалось, мог слиться с обстановкой и быть, наконец-то, принятым в местную общину работяг. В самом дальнем углу бара за столом сидела женщина и смотрела в окно на Синие горы, но Лютика удивляло, конечно же, не их общая любовь к голубым склонам и сизым туманам, а то, что он знал эту женщину, по крайней мере, кем она была. Наверное, ее бы узнал каждый, кто хоть раз читал газеты с новостями из дремучих городков, где рассказывалось о том, как в одном из них женщина, ростом под метр девяносто, с длинными пепельными волосами и золотыми глазами перерезала глотки пятерым бандитам и их предводительнице за считанные секунды. Произошло это лет тридцать назад, если не больше, но если Лютик и представлял себе мясницу из Блавикена, то отличий от женщины, что видел сейчас перед собой, не находил.
Он поднялся со стула, прислонил к нему гитару, спустился с помоста, являвшемся ему сценой, и двинулся в сторону беловолосой женщины. Она казалось была погружена в тяжкие думы или была чем-то огорчена — это было видно по морщинке между бровями и строго сомкнутым бледным губам — вся такая "не подходи близко, а то пожалеешь", но Лютик считал себя знатоком дам любого толка, даже если они были его на полголовы выше и значительно шире в плечах, а потому не испытывал страха, только колющий изнутри восторг. Вот та легенда, что он искал для своих поэм, сама нашла его, даже на самом краю света, и он не мог ее отпустить, не откусив прежде себе кусочек истории, крошечный фрагмент никому неизвестной жизни, чтобы наконец воспеть ее в балладах.
— Мне нравится, что ты просто хандришь в углу, — мелодично протянул Лютик, подходя к столу известной незнакомки и садясь напротив.
— Я не ищу компании, — ее голос оказался низким, тяжелым, принадлежал малой октаве и только сильнее делал восхищение образом, к которому теперь был пришит навечно. Женщина лишь краем глаза взглянула на музыканта и моментально вернулась к созерцанию гор и игнорированию всего прочего, что существовало вокруг нее.