Француз вглядывался в тёмное небо. Мир вокруг горел, и дым вместе с пылью клубами поднимались к облакам, можно подумать, что они бегут от грязной войны наверх по течению ветра к дальним родственникам. Все грязные измученые, уносили они с собой пожитки в виде предсмертных стенаний, клочков пепла, и остатки человечности с этого места. Да и не только с этого.

Вдоль линии фронта, в ближайших местах к ней горели городишки и сёла, мосты разлетаются в прах, когда стояли по пятьдесят, а то и по семьдесят лет, люди нестройной толпой уходили от войны. Засыхающей грязной жижицей, привратившись в караваны без пути и цели, дороги заполонили беженцы. За их спиной горел их дом, но впереди их ничего не ждёт. Во всей этой возне они потеряли спокойствие и надежду. Никто не знает, как им помочь и спасти. И ведь нельзя упрекать никого в этом, каждый солдат, капитан, генерал знает, что его родные в этой бесправной толпе уходят внибытие, потому что он не способен их защитить.

Всё это выглядит, как унижение и издевательство, особенно в глазах и сердцах таких, как этот молодой француз. По возрасту он едва ли перестал быть мальчиком, ему наверное было уготовлено не героическое поприще, а обычная мирская жизнь. Он учился на пилота, готовился к экзаменам, мечтал что вот-вот ему доверят его самолёт и он перелетая горы сделает крутой вираж, перемахнув через возвышенный горный пик, который перелетают седьмой дорогой от греха подальше, и привезёт груз на четверть суток быстрее, и тогда строгие учителя, невидевшие в нём хоть что-то дельное, торжественно пожмут ему руку и скажут : "Вы - герой, месье Де Голль! Мы были очень не правы на ваш счёт!", и тогда он смягчив сердце, но так же гордо скажет про долг и честь, а что скажет этот великий пилот ещё не придумал. Ну ему кажется, что у него есть ещё немного времени пораздумывать на этот счёт, да и всё же в лётной школе его хвалили за любовь к самолётам и готовность учиться ради них, амбиции всё же были не довольны таким раскладом. Вместо воздушных сил его отправили в этот окоп недалеко от Дюнкера, что конечно казалось ему не менее героичным, но созерцание горящей родины с неба всё же было сердцу ближе.

Хотя что там было такого героического? Он не понимает, что происходит Это был бой без шансов на успех, уже давно всем это было ясно, ими бесцельно бросались куда-то перед собой, будто летящий со склона валун может разбить брошенная груда камешком. А между тем вокруг только треск, огонь бессмысленные крики. Его любимая родина умирала у него на руках. Юноша уже почти месяц перестал знать, что происходит там, за спиной у врага. Где вся его семья, куда слать письма. Где же вся его родина? В плену? В бегах? Или направо он хочет докричаться до мёртвых ушей друзей и близких? Чем дольше это идёт, тем только больше страха в его сердце. Всё так мутно, как в этих противных лужах, в которых они все возятся. Французы, британцы, бельгийцы. И как бы не жалко умирать не на своей земле англичанам, а они с бельгийцами уже потеряли свою Родину. И не ясно, как на этом страшном пути она вдруг выпала из кармана и укатилась под ноги нацистам.

Но среди ужасов нашёл молодой француз себе часик потыкать карандашом, чудом сохранённым, в почти закончившийся блокнотик. Осталось 3 пустых листка, которые никакие записи, очерки его и друзей, небольшие наброски не заморали. Но заполнять он не спешил. Он бы хотел, чтобы этот блокнот прожил ещё пару недель, если сам он сможет столько прожить. Искал пустые места и как мог впихивал туда какие-то свои мысли, большинство страниц уже не читаемы, между страниц вложенные потрёпанные фотокарточки, весточки сложенные в трое, на первой странице большой, складный стих красивым почерком, наверное только эта страница осталась не изуродованной. Месье, щурясь, искал свободное место, которое бы целиком вместило его глубокую мысль. А места всё нет. С досадой он перелестал к концу и на новом листе самым мелким почерком начал.

"Я надеялся стать мужчиной здесь, но здесь мужчины только умирают"