Я наверное даже не думал, просто смотрел как под ладонями мнётся ткань, но потом Де Голль попросил и этого не делать. От того я поднял голову и всё остальное время прошло смотрел в окно. Дорога шла полями и небольшими лесками, проносивщимися мимо, что нельзя взглядом на долго выловить какой-то кусок или приметить что-то особенное, как получается, когда ходишь сам. Африка невероятно красива, но эти зелёные поля, лужи на дороге и высокие зелёные деревья были такими знакомыми и родными, вот и родина, по которой тосковало сердце. Мы ехали, а я вылаливал каждый небольшой домик в дали или городскую стену или ворота и придумывал им истории. Вон в том сарае наверное лежит вместе с запасом сена вилы и топоры и ружьё, и крепкий хозяин каждую осень заряжает его и идёт стрелять дичь или кроликов в лесу и к вечеру обязательно приносит добычу жене, и вся семья собирается за столом на ужин и миловидная хозяйка-старушка ставит на стол горячую посудину, где радуя глаза и нос разлёгся запечённый кролик.
А может быть с этим ружьём из отчего дома ушёл старший сын, чтобы прогнать оккупантов которые пришли на его землю. Но первая история мне нравится гораздо больше. От моей собственной семьи ничего не осталось и голова как-то неосознанно рисовала такие нежные сцены на смену реальным воспоминаниям, которые ранили молодую душу.

Ещё я фантазировал как встречу друзей, как мы пойдём все вместе в кабак. Или нет, мы пойдём в ресторан, я с Шарлоттой, Жиль с Манон, а Исак, набравшись смелости, сделав грудь колесом, подойдёт там к самой красивой девушке в ярком красном платье с красной помадой и подцепит её, а она влюбится в него без памяти. Да, так и будет, правда. Но всё равно красивее Шарлотты в том ресторане не будет, она тоже в будет в красивом платье, но другого цвета. Мне кажется голубого, с голубой шляпкой, и ещё каштановые волосы будут уложены в сложную причёску и у неё ещё кудря будет к выпадать из неё, как у тех красавиц с журналов, и там я предложу ей руку и сердце, обязательно тоже красивый, и дальше.. А ну она будет очень рада и мы поженимся уже этой осенью. И Жиль и Манон тоже. Так обязательно будет. Мы все будем счастливы.

Мои безмятежные мысли прервал господин Де Голль. Я расплывался в улыбке и только вспоминал о нём, прикидывая, кто бы мог меня благословить. Мы въехали в город через Орлеанские ворота и он хотел мне что-то рассказать, а я даже не с первого раза его услышал, настолько мою голову занимало предвкушение радости. Не могу сказать точно, что именно он говорил, я слушал его одним ухом, но он говорил какую-то очень пафосную речь, про национальное достоинство, про меня, может быть он хотел, чтобы я был собранние, потом обратил внимание на то, что я его почти не слушал, как я обычно не поступаю, сказал, что я сам не свой и ещё пояснив, что мы едем на встречу к Леклерку и снова затих. Ну великому человеку - великие мысли, а я обойдусь этими глупыми сказками, где добро победило и все жили долго и счастливо.

Я сопровождал своего генерала весь день с нашего въезда в город. Во время подписании капитуляции. В военном министерстве, полиции и мерии, где Шарль вновь скажет свою великую цитату: "Париж оскорбленный! Париж разбитый! Париж мученический! Но Париж освобожденный!". Потом мы долго сидели над планом парада, всё должно пройти чётко по часам, враг оставался в городе и нельзя было рассеиваться в таких обстоятельствах. За безопасность отвечал лично Филипп Леклерк, а с ним шутки плохи, никому не хотелось лишний раз действовать на нервы этому важному человеку.

Я думал, что сразу по приезде пойду на поиски друзей, но меня бессмысленно протаскали по городу и по каждому душному кабинету в нём. Как будто от моего присутствия там был какой-то толк, если мой максимум - поставить подпись, может быть у меня и есть какие-то навыки по организации людей, но дожившие до седин генералы явно не сильно интересовались тем, что я об этом всём думаю.