По поводу одного там гран-призера.

Когда-то давно в кабаке с цифирьным названием (12, кажется) сидела в сильно усеченом составе молодая и красивая тогда ещё редакция «Русской жизни».

Заведение напоминало вагон-ресторан, только столики были поширше. Выход один, у сортира.

Чем ближе к выходу, тем попроще народ собирался. Точнее, те, что поблатнее и пронырливее, бронировали себе столы поглубже. А у нас в компании, окромя меня, сплошные светские львы и львицы. В общем сидели мы в самой глубине.

Прижатой совсем к выходу оказалась группа молодых студентов журфака — золотая молодежь, в основном, но был и примкнувший к ним юный Дима Хаски. Компания была его подруги. Той самой, что потом сделала Диме черным-черно, за что ей от имени русской культуры спасибо.

А следующим номером от входа в своей компании что-то тихо праздновал режиссёр Звягинцев.

Собственно, обнаружил я всё это уже в конце вечера, когда бочком-бочком двигался через длинный зал к выходу. Очень обрадовался Диме — он, в свою очередь, выскочил из-за стола поболтать о том, о сём. Ему тоже и его компания, и заведос были в тягость.

И вот плывет мимо нас куда-то в сторону сортира Звягинцев. Дима немедля переключается. Начал с похвалы. Лицо слушателя успело разъехаться в самодовольной улыбке. Тут же — под дых — пошли вопросы про «Левиафана», мол, почему теперь-то такую хню снял? Режик злобливо потускнел, отвернулся и сделал пару шагов от юного критика, чем проявил явное неуважение к собеседнику.

Через считанные секунды тщедушного Диму снимали с режиссёра, как вцепившегося клеща. Был бы Дима покрупнее, наверное, бил бы поверженного чем-нибудь тяжелым.

Ситуацию как-то утрясли тогда, замяли. Да и травмировать толстокожего Дима не мог, был он, хоть и резок, но безобиден.

Компания в которой был Хаски поехала дальше, а я к дому.

С тех пор все мы стали чуть мягче. Да и говорить уже давно некому и нечего.