В 1905 году в газете The Guardian появилась прекрасная статья под названием «Ценность смеха», в которой впервые речь шла о специфике женского литературного творчества и освобождающей роли смеха. Ее написала двадцатитрехлетняя англичанка Вирджиния Стивен, будущая Вирджиния Вулф. Несмотря на глубокую депрессию, которая позднее приведет ее к самоубийству, Вирджиния Вулф распознала в естественном желании смеяться одно из важнейших свойств женского письма, микроскоп, настроенный на то, чтобы, не обращая внимания на условности, видеть мир «со всеми его странностями, эксцентричностью и излишествами». Смех уничтожает все наносное, «показывает нам людей такими, какие они есть, лишенными мишуры богатства, социального положения и образования», потрясает основы.

Женщина лучше, чем кто-либо другой, может распознавать уловки общества; считающаяся существом низшим, она не обладает никакими знаниями, которые бы искажали ее взгляд или оказывали влияние на суждения. Наивная и проницательная, она высмеивает социальные претензии, а ее смех реабилитирует обыденность, мелочи повседневной жизни. «Торжественный», напыщенный тон, каким мужчины делают комплименты или навязывают свое мнение, вызывает у нее неудержимый хохот. Она смеется не чтобы наказать, но, смеясь, выражает сочувствие к нелогичности и ко всему, что может нарушить фальшивый порядок патриархального общества. «Восхваляя смех, Вирджиния Вулф оправдывает все, что общество принижает и обесценивает»[457].

В эссе «Своя комната» (1929) Вирджиния Вулф амбициозно разрушает иерархию, освобождается от литературных условностей, изменяет масштаб, стараясь при этом описывать даже самые незначительные мелочи с помпой, как великое событие. Роман, по ее мнению, наиболее гибкий жанр и лучше всего подходит для женского вдохновения: пишущая женщина по-новому смотрит на повседневную жизнь и помещает свою историю в очень личные, порой прерывистые и сбивающие с толку рамки. Таким образом, «можно было бы пойти на риск и сказать, что женские книги должны быть более короткими, более сжатыми, чем мужские», потому что «женщины всегда заняты несколькими делами одновременно и им приходится делать паузы на обед», о чем пятьюстами годами ранее писала Кристина Пизанская.

В «Своей комнате» Вирджиния Вулф изобретает новые романные структуры и придумывает писательницу Мэри Кармайкл, которая, конечно, не гений, но женщина разумная: ее ума как раз достаточно, чтобы не поддаваться ложным представлениям о мужском превосходстве. Рассказчица, будь то Вирджиния или Мэри, наблюдает за миром, не чувствуя себя обязанной блистать, говорить с претензией или рассказывать историю какого-нибудь выдающегося человека.

Мы читаем подробное описание домохозяйки, думающей о том, чего бы вкусного приготовить на обед, о черносливе или пудинге, которые будут поданы на стол; за подобные мысли мужчины явно отнесли бы ее к женщинам, которых не считают умными; великие чувства человеческого сердца, любовь, смерть ускользают от нее, как если бы, «буквально перед тем, как почувствовать желаемое в желаемый момент», она обнаружила, что «не может построить фразу». Роман, придуманный Мэри Кармайкл, безусловно, «будет уничтожен в течение десяти лет», иронизирует Вирджиния, но Мэри, сочиняя его, не подвластна никаким принуждениям со стороны, и она «радуется, как только что распустившийся цветок, всему, что видит и слышит».

Смех Вирджинии не оскорбителен; это союзник здоровья: надо «научиться смеяться без горечи над тщеславием – лучше употребим менее обидное слово – над особенностями другого пола…». Она феминистка (хоть и отвергает подобный ярлык) и сожалеет о том, что у женщин нет ни денег, ни собственного места, необходимого для свободы; она защищает их дело, не ведя боевых действий, а мягким оружием смеха подрывая под ногами мужчин почву, дающую им возможность лишать женщин прав и власти.