Глава 4

Выстрел повторился. Крика не было. Многие немцы уже начали подтягиваться к своему товарищу.

Наш отряд, каждый, взяв винтовку, нацелился на врага. Глухой выстрел — и вот немец упал на одно колено, состроив гримасу боли на лице: пуля попала в плечо. Немец сжимал рукой часть формы, рана была открытой.

— Чего стоим, олухи? Бежим! — крикнул Матвей, и все тут же подскочили и бросились бежать.

— За ними! — прокричали на немецком, и раздалось еще несколько выстрелов.

Даня бежал, сжимая винтовку в руке, не оглядываясь, но вдруг Слава упал: пуля попала в ногу, и рана сильно кровоточила.

Лебедев, ни секунды не задумываясь, вернулся назад и попытался взять Ростислава на руки, чтобы потом нести на спине.

— Слав... Ну и тяжелый ты... — слова были не по обстоятельству, но надо было разрядить обстановку.

— Лебедев... Беги... — с легким стоном боли сказал Слава.

Не пробежав и нескольких метров, немцы кинули гранату — да так, что перекинуло Ростислава и Данила, но не докинули до Матвея с Савелием. Лебедев упал вместе с товарищами на землю; так получилось, что он закрыл собой Славу, ведь он нес его на спине — оно и понятно.

Когда дым рассеялся, он увидел Савелия, который, кажется, бежал за Матвеем: он был ближе всех к гранате, и, возможно, его даже задело, но крови Даня не заметил.

Мысли путались, на ум приходило только одно: встать и бежать. Но сзади были немцы, и если встать, они начнут стрелять. Тогда уж лучше лежать и ждать своей участи. Но в тот же момент Матвей встал и побежал — видимо, сработал инстинкт самосохранения.

Даня лежал под Славой и смотрел на Матвея. Он понимал, что сейчас чувствуют все: как зашкаливает адреналин, как стук сердца отдается в ушах, как хочется встать и убежать. Но этому мешают две вещи: скованное тело от испуга и здравый смысл, подсказывающий, что если встанешь — упадешь навсегда.

Лебедев молча наблюдал за Матвеем. Тот шаг за шагом отдалялся, а потом глухой выстрел — и всё замедлилось.

Матвей упал.

Крови Даня не видел — слишком далеко находился его товарищ. Но шок пробирал до глубины души.

«Что мы сделали немцам?.. Нет, что Матвей сделал им?» — проносилось в мыслях у Данила, то затихая, заглушаясь стуком сердца, то возвращаясь с новой яростью.

Кажется, он позабыл свое обещание. Враг — человек как ты, он чувствует то же самое. Если ты ненавидишь его, значит, и он ненавидит тебя. Почему все твердят, что немцы — враги? Они же люди! Нет, немцы — марионетки под предводительством Гитлера. У них всё как у тебя: они живут так же, переживают, любят, понимают, радуются. А тут они — безжалостные ублюдки, которые убили Матвея.

Данил лежал, рука сжалась на ружье. Шаги немцев стали громче, но им не удавалось полностью заглушить гул в ушах. Шарх, шарх, голоса... Что они говорят? Даня прекрасно знал немецкий, но сейчас всё давалось с трудом. Последнее, что услышал Лебедев до потери сознания:

— Junge zum Verhör, es wird einfacher für sie sein, aber von diesen nützen sie nichts.
«Молодых — на допрос, с ними легче будет, а от этих пользы никакой».

И... выстрел. Савелий убит.

Очнулся Даня на удивление вместе с Ростиславом. Тот лежал на койке и лихорадочно метался с боку на бок. Лебедев подошел к Славе и дотронулся до его лба — тот был горячим. Потом до своего.

— Слава, ты где простудился хоть?..

В мозг ударило воспоминание. Как их тащил какой-то немец, а Даня, не в силах пошевелиться, молча принимал свою участь. Как Ростислав боролся и пытался убежать. Как бил Даню, когда тот был в состоянии овоща и не мог пошевелиться...

И вот они здесь.

Данил осмотрелся. В помещении, где они находились, стояла одна койка. Туалета не было, вместо него — вырытая яма. Стены и потолок были из твердой земли, а одна стена — из толстых металлических прутьев, в которые можно было едва просунуть руку. В самой стене была дверь, закрытая на замок, который отпирался ключом.