ура горизонтальным картинкам!
1935.
Артур повторял. Повторял. Он повторял слова снова и снова, проговаривая вслух каждую фразу. Предстоящее выступление в клубе не давало ему покоя, мысли путались, и слова никак не хотели складываться в нужной последовательности. Ему предстояло представить монолог о деталях нового меморандума по Палестине. Обычно Артур говорил на эти темы четко и обстоятельно, но сейчас волнение брало верх. Метин, полулежа на стареньком диване, слушал его вполуха. Внимание его блуждало где-то между осторожными словами Артура и разглядыванием трещин на потолке. Он утомился слушать одно и тоже.
Внезапно реплики Уэлша прорезал громкий, скребущий звук. К Артуру, тяжело переваливаясь, подобрался бассет-хаунд невероятно важного, даже трагикомического вида. Пес с глухим вздохом совершил усилия и уперся передними лапами в колено Уэлша. Артур нащупал ораторскую жилку и, не прерывая своей речи о «необходимости баланса интересов», автоматически, почти не глядя, опустил руку и принялся методично чесать гостя за ухом. Собака, блаженно закатив глаза, замерла.
Метин, моментально очарованный этим коротконогим созданием, прервал Артура:
— Уэлш, —, перебил он мягко, указывая подбородком на собаку. — А этого боярина как звать?
Артур на секунду оторвал взгляд от воображаемого дипломатического протокола и посмотрел на пса, словно видя его впервые. Его взгляд скользнул по печальным глазам, длинному телу, полному собственного достоинства. Затем он возобновил почесывание и ответил с мертвой серьезностью, не глядя на Метина. Лицо его сохраняло абсолютную, невозмутимую серьезность.
— Сэр Уинстон Черчилль, —произнес он ровным, декларативным тоном, каким бы объявлял имя полномочного посла.
Метин фыркнул, и сдержанный смешок вырвался у него вопреки воле. Он ждал, что Артур улыбнется, но на его лице по-прежнему было то самое каменное выражение, свойственное англосаксам.
— Ты серьезно?
— Вполне, — парировал Артур, наконец переводя на него свой ледяной взгляд голубых глаз. — Уинстон Черчилль. Полностью соответствует его характеру и... перспективам.
Артур немного помолчал, собираясь с мыслями и взвешивая, и продолжил:
— Когда мне было лет десять, я зачитывался историей Дарданелльской операции. Там служил мой дядя, — уточнил Уэлш, — и как-то раз я увидел в старом журнале Панч карикатуру: Черчилль в виде бульдога, с безумными глазами, в ошейнике с надписью Адмиралтейство.
Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.
— Это меня тогда поразило. Я заявил матери, что непременно заведу себе бульдога и назову его Уинстоном. Чтобы был у меня грозный пес, как на картинке. — Он вздохнул и снова почесал бассета за ухом.
— Мать, конечно, была против. Говорила, что бульдоги – это плебейская, неукротимая порода. И они ужасно храпят. Что им не место в доме джентльмена. В конце концов, после долгих уговоров она уступила, но с условием... — Он обвел рукой длинное, печальное тело бассета. — ...что это будет что-то более...респектабельное.
В этот момент бассет громко и хрипло тявкнул, нарушив тишину библиотеки.
Метин рассмеялся уже открыто.
— И это не богохульство?
— Черчилль, — Артур произнес это имя с легким пренебрежением, — в ближайшее время к власти не вернется. Его политика золотого стандарта приостановила его карьеру, но это еще цветочки. — Он наклонился к собаке, как к собеседнику. — Ягодки, дорогой Уинстон, в твоем упрямом, ядовитом отношении к Индии. Ты готов пожертвовать своими соотечественниками в Калькутте, лишь бы не признать, что империя должна меняться. Ты называешь Ганди полуголым факиром и думаешь, что это убедительно. — Артур выпрямился и посмотрел на Метина. В его глазах мелькнула искорка насмешливого злорадства, довольно редкого для него. — С ним просто перестали считаться. Он сам себя загнал в политическую резервацию. Так что... нет, это не богохульство.
Метин покачал головой, все еще улыбаясь.
— Хорошо, хорошо, туше. Может, этот господин хочет теперь обсудить со мной ситуацию в Европе?
На этот раз Артур улыбнулся. Его губы дрогнули, и на обычно строгом лице расцвела теплая улыбка.
