Вчерашний день оказался насыщенным и выматывающим, так что Гермиона не испытывала ни малейших угрызений совести из-за довольно позднего пробуждения.
Она с наслаждением потянулась, хватаясь руками за спинку кровати. Плотные шторы надежно защищали от происходящего на улице: она понятия не имела, какая погода — светит ли солнце или наконец пошел снег. Вставать не хотелось.
Мысли невольно возвращались ко всему произошедшему. Она уставилась в потолок, вновь и вновь переосмысляя увиденное. То, что жизнь не остановилась, когда она уехала из Лондона, Гермиона понимала. Но одно дело, понимать это головой. Совершенно иное — увидеть своими глазами. Почувствовать сердцем.
Болезненные вопросы, которые она всегда так умело запирала на замок, теперь не давали покоя.
Что было бы, если бы она не уехала?
Если бы не отрезала себя от магического мира?
За столько лет она ни разу всерьёз об этом не задумывалась. А вчера ей впервые стало немного жаль. Но не той жизни, которую она построила. Той, которую она даже не попробовала прожить.
Она встряхнулась и резко села, откидывая одеяло. Чувство, что сейчас самое время, настойчиво толкало её к чемодану. После стольких лет, когда она старательно не оглядывалась назад, ей наконец захотелось узнать, что же было в тех письмах, что присылали ей друзья.
Гермиона крадучись, будто её кто-то может увидеть, встала на четвереньки и заглянула под кровать. Чемодан преспокойно лежал на том же самом месте, где она оставила его несколько дней назад. Не давая себе времени на лишние раздумья, она схватила его за ручку и потянула на себя. Пальцы действовали быстро и решительно: рванули молнию, достали стопку писем, перемотанных бечевкой.
Забравшись обратно на кровать, она скрестила ноги и положила письма перед собой, а затем принялась гипнотизировать их взглядом. Открывать конверты было боязно.
Она задержала дыхание, словно готовилась нырнуть, и осторожно развязала веревку.
Кончиками пальцев выудила письмо снизу — самое первое. Почтовый штамп выцвел от времени, но она точно помнила: это был сентябрь, 2000 год.
Конверт открылся без труда — клей давно рассохся от времени. С превеликой осторожностью она вытащила сложенный пергамент. Глаза непроизвольно закрылись. Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоить сердце, и несколько мгновений просто сидела, не решаясь посмотреть. Наконец развернула хрусткий пергамент и открыла глаза.
Она сразу заметила, насколько разными были почерки, безошибочно узнавая размашистые буквы Рона, кособокие — Гарри, а округлые и мягкие, должно быть, принадлежали Джинни.
Она поняла, что от волнения у нее дрожат руки — строчки прыгали перед глазами. Поднеся пергамент ближе к лицу, она наконец смогла разобрать написанное. Похоже, друзья просто передавали перо друг другу.
«Гермиона, привет!
Ты даже не представляешь, что произошло!
Джинни взяли в «Холихедские гарпии»!
Она пыталась сделать вид, что ничего особенного не случилось, но мама устроила такой праздник, будто Джинни выиграла чемпионат мира. Папа весь вечер рассказывал, как она впервые села на метлу.
Рон, конечно, заявил, что это всё благодаря ему, потому что именно он научил её нормально держаться в воздухе.
Неправда.
Правда!
Вообще-то я с детства летала лучше тебя.
В общем, теперь Джинни будет профессионально играть в квиддич. Представляешь?
Я сама до сих пор не верю!
А как тебе там? Ты уже освоилась? И как тебе вообще Америка?
Напиши, какая у тебя там погода и что ты ешь?
Рон…
А правда, что американцы едят на завтрак бекон с яйцами?
Рон!
Ну что, мне просто интересно.
Хватит о еде!
Гермиона, надеюсь, тебе там не сильно одиноко?
Рон говорит, что ты через месяц найдёшь работу, а через два станешь министром.
Я такого не говорил.
Говорил. Говорил!
Ладно, неважно.
Нам правда интересно, как ты там. Надеюсь, тебе нравится.
Пиши скорее.
Гарри Рон Джинни».
#тридцатьсемь
Начало
🩵🩵🩵