Некоторые сюжетные ходы картины значительно отличаются от литературного варианта. Например, председатель губчека Срубов из фанатика, беззаветно верящего в революцию, превратился в изначально душевнобольного персонажа. Но важнее натурализм и степень жестокости, которую авторы фильма передали вполне в духе «Щепки» (пусть и не так объемно). На этот счёт в одной из рецензий на «Чекиста» высказывались следующие соображения:
Фильм Александра Рогожкина подарил желающим возможность долго-долго созерцать трупы. <…> Сначала принимаешь всерьез: это наша история, наша боль и вечно живая опасность. Потом к трупам привыкаешь, страшное отступает, а в работе кинокамеры проклевывается некая томительная нега – ее взгляд не может оторваться от зрелища обнаженных тел, она почти любуется тем, как стаскивают последние портки статисты, она испытывает явный кайф от зрелища человеческого унижения, иной раз так откровенно и самозабвенно, что понимаешь: ЧК тут лишь игра, повод посмотреть как сильные, независимые люди корчатся в предсмертном ужасе <…> Сладостность унижения становится предметом фильма почти помимо воли авторов, и уже ясно, что не общество, а кинокамера серьезно больна: те, кто стоит за нею, свершают акт садо-эксгибиционизма, полагая, что это правила искусства [Кичин В. Кунсткамера на экспорт // Литературная газета, 25 ноября, 1992].