ну вот, спустя неделю достаю мою палехскую шкатулку

тут запах печного дыма, белые полосы первого снега, вязь деревянных наличников и разные мои воспоминания о поездке

все мне дорого, но вот это - особенно:

- а вы гости? отец Алексей сказал, едут гости!
- да, это мы.

мы выходим из машины у храма, нас встречает мальчишка. он как с советской открытки, в шапке-ушанке, румяный от холода

- а тебя как зовут?
- Родион
- ты отца Алексея сынок?
- вы чего?!! он же иеромонах, ему нельзя детей
- точно…

мы обедаем в трапезной. тут никто не спрашивает, в какую мы ходим церковь, и как часто. мы все вместе ставим на стол гороховый суп, гречку и рубленую капусту. поев, долго пьем чай, и я намазываю печенье абрикосовым вареньем как в детстве. это же просто преступление. и печенье, и варенье.

я разглядываю трапезную:

декабрист на подоконнике, набивший белые бутоны, мы уедем и он расцветет так красиво, наверное

икеевский барный стул в углу, у нас стоял такой на чистых прудах на кухне, как его сюда занесло?

чашки с одинаковым синим рисунком храма, того, у которого мы оставили машину

конфеты в вазочке (вы берите, берите!)

большие окна с видом на темную реку паршу (скоро спрячется под льдом)

деревья на том берегу белые, будто там на небесах солонку
опрокинули

иконописный лик на стене, вверху, а темный как ноябрь, а внизу кот, спящий у деревянного распятия на спинке дивана

- так это он?
- нет, тот другой.
- а где он сейчас?
- на клиросе. подпевает.

это про кота по кличке Кутузов, который по легенде исцелился, просидев два месяца под крестом

я слушаю разговор и всё смотрю на руки отца Алексея. и это очень добрые руки, в них чувствуется много добра, я не знаю как объяснить

он рассказывает как учился на факультете ракетостроения, а потом поступил в семинарию, и что кот Кутузов из-за болезни лишился глаза и поэтому стал Кутузовым (а до этого был Батоном)

в трапезную вваливается с улицы присыпанный снегом Родион

- Родион! принеси Кутузова?
- да вы что! меня бабки сгрызут!

мы смеемся. а через десять минут я стою на колокольне

над горизонтом ещё
дышит закатная полоса

- Аркааааадииииий!

Родион швыряет снежок вниз

- Тетяяяя Светаааа!

швыряет еще, а потом перегнувшись через перила кричит

- отец Алексей, можно показать как звонить?

ветер рвет с меня капюшон
это высота птичьего полета
колокольный звон выплескивается через край и льется вниз и туда вширь

и мне холодно, и я смеюсь, я не знаю, что это вместе со звоном льется на меня, сквозь меня

счастье?

и что если так, то оно не только тут наверху, оно везде и во всех, оно в этом мальчишке, в этом дне, в синем от близких сумерек горизонте, в гороховом супе, в моих попутчицах, в руках отца Алексея…

сейчас мне кажется, что я пишу слишком восторженно, но я пишу так как было тогда, не преуменьшая

птицы меня видели на колокольне

не верите, спросите у них