Тове Дитлевсен «Детство», перевод с датского А. Рахманько, издательство No Kidding Press.

Про Тове Дитлевсен я ничего не знала. Но сидя в мартовском карантине подписалась на рассылку No Kidding Press, и летом получила первую книгу – начало «Копенгагской трилогии», «Детство».

Датская писательница и поэтесса в своё время была популярна на родине, теперь её проза переводится на другие языки. В 2019 году «Копенгагенская трилогия», литературная автобиография Тове Дитлевсен была переведена на английский, а теперь пришла и к нам.

«Детство» – книга тоненькая, в ней перечислены с тщательной документальностью самые важные опорные точки в становлении личности. Детство видится Тове беспросветным и бесконечным. Она сравнивает его со рвущейся одеждой не по размеру, с гробом, из которого не выбраться без посторонней помощи. Но для неё, как и для многих писателей, детство – область, из которой она черпает вдохновение и ищет причины будущих слов и поступков, и творчества.

Семья Дитлевсен живёт в самом центре Копенгагена, бедно, но не нищенствует, как большинство соседей. Отец-коммунист, старший сын Эдвин – подмастерье, надежда семейства, холодная и деспотичная мать, соседи и родственники, портреты которых Тове раскрывает на страницах своих мемуаров, мало чем отличаются от соседей по подъезду в среднестатистическом Марьино. Как удивительно похожи во все времена в любой части света нищета и бездолье. В описаниях этих картин едины Тове Дитлевсен, Элена Ферранте, Бетти Смит, Наталья Мещанинова, Евгения Некрасова. При этом главное, что, кажется, мешает людям выбраться – не столько недостаток талантов или образования, а какая-то внутренняя обречённость на мизерную судьбу, усталость и смирение с ней одновременно с жалостью к себе и презрением к добившимся большего. Особенно удивляют все эти вопросы «чести», «порядочности». Так, когда отец Тове теряет работу, мать не то, что скрывает этот факт: она запрещает детям питаться в бесплатной кухне для малоимущих и отправляет Тове покупать хлеб рано утром, чтобы никто не узнал, что они берут вчерашнее, тогда как потеря работы в то время была не такой уж постыдной участью. И всем есть дело до «женского падения», в котором, разумеется, виновата сама женщина. Бросить камень в неё могут все, кому не лень, как бы подчёркивая тот факт, что даже с их дна есть куда падать.

Но я отвлеклась от основной темы. Ведь это история взросления Тове Дитлевсен. Она показывает все события в жизни семьи и улицы с двух сторон: глазами ребёнка, которым она была, восстанавливая в памяти запахи, мысли, ассоциации, и взгляд себя сегодняшней, забегающий вперёд. Тове знает, что она необычная, потому что много читает и умеет по-особенному складывать слова – это не только поэзия, но и вообще «красивая» речь. Творчество – это единственное место для самой себя, другого пристанища нет, и она научилась хитрить, прятаться, не выделяться среди детей, понимая, что такое тут не прощается.

«Люди с таким возмутительно заметным что изнутри, что снаружи детством, называются детьми, и с ними можно обращаться как угодно, потому что их нечего бояться».

Взглядом из будущего Тове слегка иронизирует над своими первыми стихами, в которых, как верно замечает в ссоре её брат «всё ложь» (по иронии он же первый и разглядел талант сестры). Но у Тове и правда тонкое чувствование языка. Меня восхитил пассаж, в котором девочка про себя критикует книгу для детей, предложенную в библиотеке:

«Я не в силах продолжать. Книга вселяет в меня грусть и невыносимую скуку. Не понимаю как можно так жестоко издеваться над языком – этим прекрасным и чутким инструментом – и как столь отвратительные предложения очутились в книге, в библиотеке, где столь умная и привлекательная женщина, как фрекен Моллеруп, советует прочесть её невинным детям».

Это чувство языка воссоединяет Тове из настоящего и Тове-девочку, пытавшуюся заслужить любовь своей нервной матери, и вырастающую из этой любви, закончившую школу, знающую, что её ждёт что-то за пределами нищих улиц. Надежда стать писательницей держит за сердце.