перед сном говорили о крысах и саранче. ты никак не сдавалась, напрашивалась: ещё расскажи про опасных животных, и я наконец рассказал, как китайцы сломили своих воробьёв.
разумеется, с этим я слишком не угадал: возмущённая, ты готова была тотчас обернуться драконом, чтобы лететь за амур и казнить всех причастных, я еле тебя сдержал.
как обычно, ты быстро забыла и улеглась, но пока я ещё говорил про столетний голод, про трудный китайский хлеб, я догадывался, что всё это ни о чём.
что вообще может как-нибудь выстоять перед твоей правотой, подбирающей слизняков из листвы и дающей им американские имена, потому что без имени как мы узнаем их?
лёжа с тобой в темноте, я же слышу, как выбравшие сгореть тибетцы, уйгуры в их лагерях, пограничники, павшие на ненужной земле, ждут, что ты скажешь, верят в тебя как никто.
Здесь ты вязнешь, а там тебя как бы нет. Всё — в конверт и на почту, пока не поздно. …там еще беседка и на просвет много старых книг составляют листва и воздух. Керосинная лавка — обитый жестью сарай. Скипидар, олифа, бидоны и — очи долу. И соседский дед, законченный дырмоляй, — в каждой вещи дыра и во рту дыра для футбола шумных фраз, в которых шмаляет грусть, дребезжит посуда и двор расколот.
Вместо слез смеяться я научусь, превращаться в ярость научит другая школа.
Однако нас связывает не только кровь, но и знание, и не только знание, но и ключ к нему. Франц Кафка
ты спрашиваешь о вспышке щурясь в грозовой объектив через минуту — пугающий звон того что не может разбиться (он вполне ожидаем) прерванная солнцестоянием биография блэкаут все дальше продлеваемой ночи в перерывах между вспышками вырвавшись из аплодисментов воды надеваешь чужую одежду вот мнимая легкость заботы
бесшовное превращение в другого и третьего — совпадение опыта облечение в усталость ткани хитин шкуру ландшафт с удивлением рассматриваешь побережья рук колени распустившиеся тряпичными тюльпанами when gregor samsa woke from troubled dreams he found himself one morning one morning one morning in may
деревья возможно помнят следы умерших подслушанные невзначай разговоры — и они срублены — но наша власть обманчива растворение в экваторе сада комар кусает в раскрытую ладонь какую линию теперь досадно саднит любви судьбы жизни раздвоенной летними грозами
выработка светочувствительности наблюдение за своей иноязычной копией перебегающей людную площадь или: девочка выгуливает дорогу в городе обещавшем стать родиной тщетно велико противоречие интонаций где-то рядом его сладковатый запах можно списать на ветер алгоритм выбора жеста краткое sorry гроза затихает разговор прерывается и вдруг все услышали птиц
что поделаешь в небе ещё не тишь ещё не летишь ещё не вываливаются из карманов и не катятся далеко хлопья жёлтых туманов споры дождевиков а сидишь себе и главенствуют над тобою забор и лес синий как деревенская безучастность, любовь небес
Не выходила две недели. Лежала. Смерть и в самом деле лишает человека чувств. А вышла — оттепель, прохлада и снег идёт, но мне — не надо, мне ничего не надо. Пусть мир остаётся неизменен, всё время чист и откровенен в своей бесстыдной простоте, а если снег идёт, а если любимые совсем исчезли, и снег идёт, а все исчезли, и оттепель, а все исчезли — исчезли, все, их нет нигде — что дальше?.. Пусто. Пусто. Чисто. Так чисто и так пусто, как дыханье мальчика-хориста, какой-то свет, какой-то знак — неявные, не для сердечной и долгой боли, не для той открытой радости беспечной, что поражает полнотой, а так — без повода, куда бы ни шла я.
…дальше? Не смеши. Не видят даже эскулапы, как иссякает свет души. Никто не видит, как пустеет внутри, и остаются — да! — лишь тела восковые стены и слёзок ломкая слюда.
Ты просыпаешься, когда от тиса хрящик Смутнеет за стеклом и весь небесный ящик Слегка приоткрывается в окне, — Ты видишь серый свет, рассыпанный по мне: Как бы сухой песок упал на лоб, на веки, В ушную раковину, будто порох некий, — То времени труха, секунд мельчайший бой; Ты наклоняешься, и темнота с тобой; И чувствую во сне, в бессонном сне бесслезном, Касанье с дуновеньем бесполезным: Нет, этот прах не сдуть. Но счастье — этот стих: И губ твоих тепло, и холод губ твоих.
Негромко лает собака на проезжающего на велосипеде. Сдержанно портится погода и рассыпается сарай. Ночные птицы слегка критичны по отношению к чудесам утра. Солнце не может вспомнить, до какой точки всходило вчера и старается взять чуть ниже. Дети просыпаются раньше всех и читают свои книжки, чтобы не будить взрослых. Вода из крана льется скромно, не брызжет и почти сразу исчезает в стоке. Еле-еле движутся тени елок и сосен. Кто-то намазывает бутерброд тонким слоем масла. По радио «Классика» передают интервью пианиста, который на все отвечает «да» или «нет». Зато играет он очень точно, с небольшими уверенными паузами.
Где поворот замыкается в тот же круг, Утро тянется к следующему утру, Корень к корню, рука к руке, Слово в пространстве — к слову на языке. Как возможно быть там не навсегда, Как ходить по асфальту, когда Внутри — бурлит руда, и снаружи — руда? Так, — отвечает кто-то, — как будто ты В жизни, отстоящей от высоты, Порхаешь, будто боинг на трех крылах, Смелость твоя — одновременно твой же страх, Шаг назад — одновременно шаг вперед, Тождество — прямая и поворот. Слышишь, как внутри тишина орет? Закрывает рот, открывает род. Да, — говорю, — и язык продолжает род.
Натяжение — между дождём и памятью. Прости слова, они не хотели Принести и войну, и голод в твою Голову. И опустели мы языком, Привязались к любви одной. Ночью сжимаемся на пределе Видимости с тишиной.
это фото хранится на стоке в разбитном и весёлом аду. все умрут. даже тот, краснощёкий, что смеётся в четвёртом ряду, а потом — половина седьмого, то-то ужинать все собрались — из под пальца фотографа — слово в угол кадра сбежит — «симеиз».
это, видно, названье грибковой очень стыдной болезни — такой, от которой зудящее слово отзывается южной тоской. то ли дело — териберка: холод, приполярный лишайник, скала, все на месте, и Один, упорот, во главе восседает стола.
Много жизни — ещё не искусство. Много смерти — ещё не стихи. Тельце маленького моллюска было мне извлечь не с руки, но, однако же, покупал их и в подваренном виде ел, и нырял за звездой шестипалой, и на море всё дольше смотрел...
А вернулся в Москву печальным. Я не знаю, где меня нет. Там, где, солнце встречая алым, мне волна огибала след, или там, где и вор под вора, и династии мёртвых блюд, и беззвучных ответов ворох. И стихи — отдельно живут.
...В этой нише не прах, а солнечная зола тех улыбок, с которыми мы засыпали когда-то. Упаси меня, Боже, помнить, как ты жила. Научи меня, Боже, грусти твоей крылатой.
В коридоре длинном, скрипящем не так, как дверь, или в светлой комнате с плотной гардиной на входе... Все мне кажется проще представить, где ты теперь, чем увидеть смерть хотя бы в одной свободе.
Копошась в земле, сгребая свою же тень, разжигая камин и съеживаясь под одеяло... Надо поставить в вазу и распустить сирень. Ее ночное сиянье всегда тебя восхищало.
Я монету опускала в щель телефона-автомата, свет зажигался, попадая в цель на седьмом. Теперь меня там нет. Ты встаёшь по стойке смирно сам, прижимашь голову к стеклу, держишь руки голые по швам — не стоит ли кто-то на углу. Да, стоит какой-то человек, он руками машет, он такси ловит, но садится вдруг на снег. Ты его из времени спаси. Я семнадцать лет смотрю в окно, выключаю в комнате торшер, вспыхивает надпись «гороно», входит в синем милиционер. Обернись, увидишь над собой в белом небе белую звезду. На ступеньках посиди со мной и иди домой, а я пойду.
How can I read @essentialpoetry without a Telegram account?
TGViewer shows the public web preview Telegram publishes for поэты первой необходимости: recent posts, photos, videos and the subscriber count, with no app, login or account.
How many subscribers does поэты первой необходимости have?
поэты первой необходимости (@essentialpoetry) has 2.38K subscribers on Telegram, refreshed roughly every 30 minutes.
Does поэты первой необходимости know I viewed it here?
No. Public channel previews carry no viewer identity, and TGViewer has no accounts or tracking of what you look up.
