«Эзотерика — это слово»

Так на вопрос YouTube-интервьюера однажды ответил религиовед Эгил Аспрем. Ну может ли быть более душный ответ? Как только слышишь такое, в голове сразу прогружается унылый конструктивистский монолог. При этом не стоит забывать, что эзотерика — это действительно слово. Даже несколько слов: esotericism, esoteric, ésotérisme. Этот пост — про последнее.

Вьетнамская религия Као Дай возникла в 1920-х годах на пересечении китайских сотериологических движений и французского спиритизма, распространившегося в колониях.

Основатель Као Дай Ngô Văn Chiêu вышел из среды околодаосского медиумизма и китайских эзотерических практик, поэтому ранний Као Дай в целом существовал в рамках китайского языка. Как и его центральный текст — 大乘真教, или Đại Thừa Chơn Giáo по-вьетнамски.

Так вот, если переводить Đại Thừa Chơn Giáo буквально, получится что-то вроде «Истинное Учение Великой Колесницы».

Однако, когда Као Дай начал осознавать себя как отдельную религию и стремился выйти из-под влияния китайского «старшего брата», его создатели обратились к французскому языку, распространившемуся в колониальном Сайгоне.

Вышедшее франкоязычное издание носило название La Bible du Grand Cycle de l’Ésotérisme, что, в свою очередь, можно было бы перевести как «Библия Великого Цикла Эзотеризма».

Так зачем же авторам понадобился l’Ésotérisme?

Для особенно эзотерической ветви Као Дай Chiếu Minh, практиковавшей медитацию, внутреннюю алхимию, общение с духами и медиумизм, членами которой были в основном молодые образованные вьетнамцы, для которых французский был гораздо ближе китайского, особенно важным было стремление отдалиться от своих китайских корней и приблизиться к новому, современному обществу.

Сделать это позволял язык европейского оккультизма, получивший распространение в колониях благодаря спиритизму и теософии.

В этом контексте эзотерика — это действительно слово. Причём слово, апелляция к которому в разных культурных средах может быть стимулирована совершенно разными стратегиями. Так, в колониальном Вьетнаме оно означало стремление к западной модерности, легитимацию собственного учения и отделение от архаики, хотя в то же самое время в той же Франции оно зачастую, напротив, означало апелляцию к древним авторитетам и той самой архаике.