НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ [ФИО] ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА [ФИО] НОРМА ПРИЗНАНА НЕЗАКОННОЙ РЕШЕНИЕМ ЕСПЧ

Под влиянием дорогого френда Олега Анатольевича с утра пораньше прочитала Шильонского узника в переводе Жуковского (вещь недлинная). Действительно, размером и тоном это явный образец для Мцыри, и, наряду с Мцыри, прототекст для Крокодила ч. 2 9. Конечно, умирающий племянник из Зоологического сада - это умирающий брат из Шильонского замка:

Вдруг реже, трепетнее стал
Дышать, и вдруг умолкнул он…
Молчаньем страшным пробужден,
Я вслушиваюсь… тишина!

Занятно, что Пушкин особо хвалил этот перевод за верное выражение "первых признаков сумасшествия", хотя незаметно, чтобы рассказчик там особенно сходил с ума - он негодует, впадает в отчаяние и бесчувствие, но не то, чтобы слышит голоса или беседует с умершими. Как-то эта тема отдельно занимала нашего поэта (см Русалку и Не дай мне бог), что он её везде видел.

Сам узник, как выясняется, не так уж долго просидел на своей цепи - по накалу байронического трагизма я было решила, что он там ходил кругом, как кот ученый, лет двадцать пять, а оказалось шесть - срок детский. Дело было политическое: пострадал узник за независимость родной Женевы, которую собирался апроприировать тогдашний герцог Савойский. Никаких совместно заключенных братьев мне обнаружить не удалось - судя по всему, брат был один, и в политику не лез. Но, может, поверхностно искала. Выйдя, узник успел четыре раза жениться, три раза на вдовах, четвёртый - на беглой монахине, которую у него же в дому арестовали и казнили за разврат. Вот такая лихая жизнь была в Швейцарии в первой половине XVI века. Сам он, впрочем, дожил свой век мирно, написал историю Женевы, входил в местное законодательное собрание и даже компенсацию за выпавшие за время заключения доходы получил.

Другой прототекст, верно указанный Maria Batova - это На Волге Некрасова:

О, горько, горько я рыдал,
Когда в то утро я стоял
На берегу родной реки,
И в первый раз ее назвал
Рекою рабства и тоски!..

Что я в ту пору замышлял,
Созвав товарищей-детей,
Какие клятвы я давал -
Пускай умрет в душе моей.

Я стоял
И клятвы страшные давал
Злодеям-людям отомстить
И всех зверей освободить.