В декабрьской поездке в Ереван начал книгу Смирнова «В поисках потерянного звука. Экспериментальная звуковая культура России и СССР первой половины ХХ века». В одной из первых глав меня зацепила цитата художника и теоретика авангарда Николая Кульбина:
«...Кульбин провозгласил, что гармония и диссонанс должны стать основными принципами философии искусства. Он утверждал, что гармония и диссонанс — основа мироздания, природы и искусства; совершенная гармония — смерть; по мере усиления диссонанса формы проявляется жизнь; жизнь — самая диссонирующая форма».
И это 1909 год. Перво-наперво мне стало интересно, что бы он сказал о нас сейчас? Жизни в режиме постоянного захвата внимания (уведомления, скроллинг, короткие ролики, алгоритмы). Диссонанс победил?
Периодически мне шлют рилсы, где шумовые энтуизасты подзвучивают противни для духовки, муравьев и другие, «кто во что горазд», вещи. Не знаю, синхронизируются ли у нас алгоритмы (аки мы в одном «цифровом пузыре»), но у всех этих видео фактически миллионы просмотров.
После одного октябрьского выступления ко мне подошла интеллигентного вида женщина и спросила, насколько распространена такая музыка и где узнать о ней побольше.
Для меня те звуковые/шумовые эксперименты, которыми я занимаюсь, являются прямым отражением нашего времени. Сегодня, как мне кажется, произошла децентрация мелодического принципа. Речь не про исчезновение мелодии, а о потере монополии на её смысл. XX век дал этому повороту огромную и очень серьезную базу, из-за которой чувство стыда/кринжа/дискомфорта слушателей на таких концертах мне совершенно непонятны.
Уверен, многим эти люди известны. В 1948 году Пьер Шеффер собрал «Étude aux chemins de fer» из записей поездов на магнитной ленте. Так он показал, что звук можно разрезать, повторять, склеивать и в результате прийти к новой форме. В совместной работе Шеффера и Пьера Анри «Symphonie pour un homme seul», премьера которой состоялась в 1950, слушатели услышали шаги, дыхание, удары, движения человеческого тела. Музыка держала внимание за счет монтажа, узнаваемости звуков и найденным ритмом каждой склейки.
В Кёльне Карлхайнц Штокхаузен сделал пятиканальное произведение «Gesang der Jünglinge» (1955–1956), смешав записанный голос двенадцатилетнего Йозера Прочка с электроникой (генераторы синусоидальных и импульсных волн). Синтетическое смешалось с человеческим. И впервые это произошло еще в середине прошлого века.
В конце 60-х Люк Феррари выпускает «Presque rien n°1, le lever du jour au bord de la mer». В нём он использует материал, записанный в 1967-1970 годах в рыбацком посёлке: как он просыпается, мир начинает шевелиться, звучит и меняется воздух. Предтечи жанра field recordings (буквально «полевые записи»). Премьера стала прецедентом, когда слушатель начинает слышать музыку внутри «обычного утра».
Временной скачок, чтобы вернуть ваше внимание! В конце 80-х группа Deep Listening Band (DLB), организованная Полиной Оливерос, очевидно остро чувствуя скорость наступающего времени, в самом названии предлагает нам вернуть глубину концентрации на звуке. Для пущего эффекта выступая в резонансных и реверберирующих пространствах, таких как соборы и огромные подземные цистерны. Например, таких как Форт-Уорден объемом 2 миллиона галлонов США (7600 м3), время реверберации (эффект, когда звук обретает продолжительное послезвучание или «гул») которой аж 45 секунд.
Весь этот опыт напрямую объясняет цифровое сегодня. Магнитная лента переехала в таймлайн, ножницы стали хот кейсами, петля мгновенно запускается пробелом. Сэмпл продолжает Шеффера и Анри, случайность Кейджа живёт в патчах max MSP, а внимание к среде получило новую жизнь в жанре field recordings и работе с музыкой для пространств.
И возвращаясь к дням сегодняшним, хочу сказать вот что: у нас есть отработанный режим восприятия музыки, которая кажется странной и непредсказуемой. XX век показал, что слух умеет удерживать смысл без привычной мелодической опоры, потому что смысл могут нести тембр, тишина, пространство, плотность, монтаж и само течение времени.