Мы — существа, хронически неспособные выносить собственную незначительность. И, если отдельный индивид ещё может, поддавшись порыву самоиронии, признать себя пылинкой в космическом сквозняке; то толпа, именующая себя народом, испытывает буквально физиологическую потребность в ощущении своей исключительности. Целые нации, как невротики, выстраивают сложные системы самообмана, и почти каждая выбирает себе миф по вкусу: одни упиваются воображаемой древностью, другие — величием, третьи — убеждением, что Господь ведёт с ними приватную беседу.

Миф о древности — самый невинный, хоть и самый навязчивый. Приятно думать, что твой народ — дед человечества, а твоя кровь помнит, как пращуры охотились на мамонтов. В реальности же любая «древность» — это вопрос произвольного обрыва цепочки. Китайцы, армяне, индусы - считают себя ровесниками мироздания, но даже самая длинная родословная растворяется в общем для всех генетическом супе миграций, смешений и забытых языков. Древность как самоцель, давно уже превратилась в фетиш. Старый горшок, выкопанный из земли, становится аргументом в пользу превосходства над соседом, у которого горшок чуть моложе. Здесь самообман кроется в нехитрой, почти детской силлогистике: «мы были раньше, значит, мы лучше». 

Есть другой, более коварный миф - миф о величии. Он появляется там, где простой древности уже недостаточно, и требует постоянной подпитки декорациями: имперскими триумфальными арками, военными парадами и учебниками, в которых собственная история изображена как акт непрерывной доблести и героизма, который, нет-нет, да омрачается иногда досадными происками завистников. Народы, поражённые манией величия, напоминают стареющего аристократа, который меряет гостиную шагами и повторяет вслух список былых побед, чтобы не слышать тишины за окном. «Великая Британия», «La Grande Nation», «Святая Русь», «Священная Римская Империя» — в каждом случае подразумевается, что имеется некая несоизмеримая с прочими субстанция, то ли дух, то ли судьба, делающая обычную географию и экономику чем-то трансцендентным. Самонадеянность здесь в том, что величие подразумевается как врождённое качество, а не как преходящее стечение обстоятельств, технологическое преимущество или, того чаще, удачно выбранный момент для грабежа соседа. Когда обстоятельства меняются — а они меняются всегда, — миф требует всё больших доз самообмана, чтобы не заметить, что собственный зад без штанов.

И, наконец, мой самый любимый, до скрежета зубов, самый опьяняющий из всех — миф о богоизбранности. К нему прибегают, когда мало и древности, и величия; таким нужна прямая связь с Создателем. Одних создал бог, других - избрал, третьи приняли его первым, к четвертым он вообще каждые 1000 лет в гости ходит, иные, настолько погрязли в экзистенциальной хтони (или хтонической экзистенциальности), что окончательно потеряли нить повествования и просто уверены что «с ними бог».
Самое страшное в этой форме самообмана то, что в ней практическая выгода сливается с чувством метафизического превосходства, создавая замкнутый круг, из которого почти невозможно вырваться с помощью доводов рассудка.

Задача у всех трех форм самообмана проста и универсальна - анестезия. История несправедлива, жизнь трудна, будущее туманно, а индивидуальная смерть неизбежна. Сознавать себя случайной особью случайного биологического вида на периферии ничем не примечательной планетенки— занятие психологически невыносимое. И тогда на помощь приходит миф о том, что ты — звено в цепи, ведущей к великой цели, что твои предки беседовали с богами, что сам твой язык или обычай хранят отпечаток высшей истины. Это опиум, но опиум, выработанный не классовым интересом, а самим организмом нации для самосохранения.
Беда в том, что любое опьянение имеет обыкновение заканчиваться тяжёлым похмельем. И народ, подсевший на наркоту исключительности, с трудом приспосабливается к трезвой реальности.