Осознание было столь ироничным и ужасающе смешным, что не сразу находились слова для этого дуэта. Фигура проводит нить алую между двух рук и улыбается отрешенной улыбкой, не слыша ни слов Змея, ни шепота Чумы.

Пока цикл жизни Чумы стремился распуститься с гнилостно-сладким ароматом гингко, цикл жизни Змея неумолимо стремился к нулю. Чуму роднило со смертью нечто большее, чем просто наследие предков и тем ироничнее было знать, что именно он приклонял колено, желая, чтобы Змея, кусающая себя за хвост, приняла жизнь в его руках.

Змей кажется всем воплощением цветущей весны, основой жизни. Для Чумы он и есть жизнь, даже если руки этой жизни, забираясь ему под кожу, рвут нити сосудов, утягивая на дно. Чума жаждет его жизни так, как измождённый жарой человек жаждет воды. Змей ласково улыбается, сворачивает кольца потуже. Чума никогда не сопротивляется. Змей рвёт его на части, сдирая лоскутами кожу. Чума не насыщается. Невозможно насытиться кем-то, кто может легко ускользнуть.

Змей жесток и мил. Кусающий себя за хвост улыбается.