Лес просыпался не с пением птиц. Его пробуждение было подобно скрежету ржавых цепей. Туман, густой и тяжёлый, как молоко покойника, поднимался от земли, заполняя каждую низину, каждый овраг.

Из этого тумана, словно сотканный из самой тьмы, появился Дух леса Кир. Высокий, с кожей, похожей на кору старого дуба, и глазами, в которых отражались все пожары и все зимы тайги. Он был сутью этого места, его волей и его приговором. Кир не ходил, он перетекал, его шаги были беззвучны, но от них дрожала земля. Он остановился у края озера, и вода пошла рябью, хотя не было ветра.

Из-под корней вывернутого дерева, недовольно ворча, выбрался Леший Войс. Он был меньше Кира, но коренаст, как пень, с бородой из мха и глазами, горящими, как гнилушки. Войс был стражем, его обязанностью было следить за порядком, но он предпочитал порядку хаос, а обязанностям — крепкий сон и мелкие пакости.

«Чего тебе, Кир? — проскрипел он, потягиваясь. — Не даёшь старому дереву вздремнуть. Опять людишки пожаловали?»
«Хуже, — голос Кира был похож на шелест листвы под ножом. — Она ворочается. Карми.»
Войс вздрогнул, и с его ветвей посыпались сухие иглы. «Мара? Опять она за своё?»

В этот момент из избушки донёсся звон разбитой посуды и женский визг, полный ярости.
«Ах ты, болотная поганка! Ты сожгла мой настой из лунной росы!»
Дверь избушки распахнулась, и на пороге появилась Кикимора Розита. Маленькая, сморщенная, с длинными, как у паука, пальцами и волосами, похожими на водоросли. Она была вся в саже и ошмётках каких-то трав. За ней, виновато опустив голову, стоял Болотник Олли — огромный, неповоротливый, с телом, покрытым тиной, и глазами навыкате, как у рыбы. Он был добродушен, но туповат.

«Я не хотел, Розита, — прогудел он. — Я думал, это болотный огонь, а он холодный…»
«Ты думал?! — взвизгнула кикимора. — Да ты болотная кочка, а не мыслитель! Ты мне весь ритуал испортил!»

Кир не обернулся. Он смотрел вглубь леса, откуда тянуло ледяным холодом. Туда, где тьма была настолько густой, что казалась живой.

«Зови их всех, Войс. Она идёт».