Начало сентября во Франции — не повод считать, что пришла осень. Такой политес: вроде как мадам должна опаздывать к назначенному времени. Ну, если она не деловая, естественно, дама (хотя, возможно, осень во Франции мужского рода).

Тем не менее утренние автобусы 1 сентября переполнены. Словно стеклянные в пол кафешки, движутся в разные стороны. Жизнь подает им меню с аперитивом — разочарованием, депрессией, мидл — повседневным бытом и десертом — мечтой и ожиданием. И движутся они — похожие, хоть и в разные стороны, но, как и всё на земле. Нет, не к концу, а всего-то навсего к завершению данного маршрута.

От центра города к окраинам (так и подмывает сказать: к рабочим окраинам, особенно в связи с недавним грозным обещанием кары акулам империализма, кстати, от самого богатого человека в мире). Так вот, идущие в этом направлении автобусы похожи на табачки, где пахнет потребителями самого недорогого кофе, утреннего пива и надежд на выигрыш в лотерею.

За три недели до французской осени молодость и люди, переполненные амбициями, как и автобусы, — стремятся в противоположную задворкам сторону, в направлении старого города, центра. В них даже воздух фонит древними дубовыми шкафами, хранящими ещё запах пистолей. Страстью — как купленной, случайной, так и не случившейся. И вот эта последняя устойчиво концентрируется по берегам Гаронны.

Даже прохладное утро не в силах пока заставить сменить короткие маечки на узких бретельках и шейные платки, завязанные узлом между лопаток вместо маек, на что-то более тёплое. Как, впрочем, и сорокоградусная жара тут не в состоянии заставить не носить высокие кожаные сапоги.

Даже по татуировкам можно понять, в каком направлении ездит человек по утрам. Или он спит, когда Франция начинает работать и учиться.
Одни — словно заброшенные здания с обветшалыми стенами, покрытыми уже никому непонятными граффити. Другие — невероятно стильные для утра персоны, обычно женщины. С маленькой дерзкой тату, как надпись маркером какого-нибудь шалопая в благородном офисе.

Если честно, меня вообще удивляют эти весёлые картинки на телах. Трудно представляю себя разглядывающим татуировки на женском теле: это надо же делать вид, что тебе эти синие линии интересны более, чем само тело. Мне лично это вряд ли бы удалось. А для автобуса — норм. Такое ощущение, что ты разглядываешь картины в трактире «У чаши».

Я даже видел как-то цветную матрёшку. Все эти сказочные и геометрические изыски, всё же пока с ограниченной палитрой, возвращают меня в детство. Нет, не с профилями Сталина, колодами карт с бутылкой и профилем красавицы с разъяснением того, что нас губит. Или, например, как у моего дяди: суровый женский фас, щекастое сердце, пробитое стрелой, похожей на метлу, и подписью «ЛЮСЯ». В которой к сорока его годам над буквой Я, как звездочка у нынешних экстремистов, выросла бородавка. Честно сказать, на последней прижизненной фотографии 80-летняя тетя Люся выглядела намного привлекательней. Наверное, из-за бородавки.

А возвращает меня в советское детство, где, помимо портретов Ленина — кудрявых ли детских или будучи уже вождём мирового пролетариата в окружении счастливых советских детей, — были и всякие зверушки, и «Иваны да Марьи». Почему-то исключительно царевичи и царевны, и никого это идеологическое противоречие не смущало. Впрочем, в поликлиниках у детского врача на стенах тоже был по каким-то неведомым причинам нарисован ветеринар Айболит в окружении экзотических для нас животных.

В те года, в Медведях, в ожидании приема у врачей (именно врачей), ёрзали на стульях прихворнувшие хуторяне под пальмами в кадках. Их разглядывал Авиценна из гипса, выкрашенный, как и бюст Ленина. Легким наклоном головы и полуприкрытыми глазами явно выражал недоверие механизаторам и дояркам, что они выполняют его заповеди. Как-то: меньше есть и воздержаться от вина (в смысле спиртного). Ленин же всем своим видом, набычившись, пытался как бы заступиться за крестьян, уличая вопросом гипсового оппонента: а что может быть на земле сытней трудодней и что может так опьянить, как не построение мирового коммунизма?
Продолжение ⬇️