Октябрь в России начался с новостей о чуме в Иркутской области — 2 октября стало известно о гибели сотрудницы Иркутского научно-исследовательского противочумного института Дарьи Шипиловой. После этого в СМИ и соцсетях начала распространяться версия, что девушка якобы разбила на работе пробирку с опасным штаммом. Шумиху подкрепили власти региона, которые ввели карантин в Шелеховской больнице, где скончалась пациентка, и глава соседней Бурятии Алексей Цыденов, который первым из официальных лиц упомянул слово "чума" в одном из своих постов в соцсетях.
За короткий срок версия с заражением чумой вышла на международный уровень — вплоть до того, что США рекомендовали своим гражданам покинуть Россию из-за вспышки заболевания, а другие страны ужесточили пограничный контроль, опасаясь прилета зараженных.
К настоящему моменту очевидно, что никакой вспышки чумы не наблюдается — нет ни других погибших, ни новых зараженных, а власти начали отменять карантинные меры. Но главная проблема в том, что люди и другие государства совсем не доверяют той версии произошедшего, которую транслируют российские власти. И в этом в первую очередь виноваты сами власти, которые раз за разом делают выбор в пользу жесткого контроля, а не объективного и прозрачного освещения ситуации. И в итоге создают информационный вакуум, который затем наполняется самыми тревожными предположениям.
От чумы до ящура
То, как осуществлялось официальное информационное сопровождение карантинных мер в Иркутской области, сразу наводит на мысль о весенней вспышке пастереллеза в регионах Сибири. Тогда власти почти в режиме спецоперации проводили массовые изъятия и забой скота под предлогом борьбы с пастереллезом и коровьим бешенством. Сообщения о случаях опасной болезни и связанных с ними ограничениях поступали примерно из двух десятков регионов.
При этом фермеры повсеместно жаловались на недостаток объяснений, непрозрачность процедур и невозможность самостоятельно проверить диагнозы. А действия властей и их нежелание детально объяснять ситуацию приводило фермеров, экспертов и журналистов к выводам, что чиновникам есть что скрывать. Например, более опасную эпидемию ящура. Официально эти выводы, также как и в случае с чумой, не были подтверждены на высоком уровне, однако "осадочек остался".
Другие примеры
В более ранние годы был случай со вспышкой сибирской язвы на Ямале в 2016 году, когда погибли тысячи северных оленей и заразились десятки оленеводов. Тогда власти отреагировали оперативно — быстро признали факт эпидемии, ввели карантинные меры, начали массовую вакцинацию, и все это при полном освещении. Хотя и с замалчиванием того, что сама вспышка стала возможной лишь из-за прекращения вакцинации от сибирской язвы. Но в целом — это была почти полная противоположность тому, что наблюдалось в обоих случаях в 2026 году.
Теперь взглянем на зарубежные прецеденты. Вспышка атипичной пневмонии SARS в Китае в 2002–2003 годах — один из наиболее известных примеров того, как недостатки государственного информирования могут усугублять эпидемиологический кризис. С момента первого известного случая заражения в ноябре 2002-го до информирования ВОЗ прошло более трех месяцев, а китайские органы здравоохранения подключились еще позже. Лишь к концу весны 2003 удалось наладить более тесное сотрудничество между КНР и международным сообществом — был открыт доступ ко всем данным, а Пекин начал публиковать статистику по регионам.
Пример с Китаем важен — и не только из-за некой схожести систем управления в КНР и РФ. Но и потому, что показывает четкую взаимосвязь: если неприятные для властей новости затруднительно передавать наверх, а публичное признание проблемы воспринимается как политический ущерб, то государство рискует потерять время, необходимое для сдерживания инфекции.
Часть 2
Часть 3