🤩 🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩
Понемногу она затихла и обмякла, а дыхание пошло ровно, без его участия, вот только глаза так и не открылись. Распахнутый ворот рубашки следовало застегнуть, потому что так было правильно, потому что она бы этого хотела. Реддл потянулся к пуговицам, но пальцы замерли, и он отдёрнул их с тем же раздражением, с каким отводил взгляд пять минут назад. Затем наколдовал согревающие чары — сначала на неё, потом на себя, хотя должно было быть наоборот. Дождь ослаб до мелкой мороси, но молнии продолжали вспарывать небо где-то над горизонтом, высвечивая их обоих на камнях короткими вспышками.
Белая прядь снова сползла на щёку. Том убрал её одним движением и накрыл ладонью холодную скулу. Ударить, чтобы привести в чувство, было бы разумнее всего, и он даже примерился, но так и не сделал этого. Кожа под его рукой начала теплеть. Реддл заметил это далеко не сразу, как и то, что уже некоторое время медленно ведёт по ней пальцами, хотя никакой необходимости в этом не было.
Ни у кого на свете не было того, что несла в себе эта промокшая, полуживая, невыносимая девчонка. И ни у кого на свете не было над ней такой власти, как у него прямо сейчас, на этих камнях, после того, что он для неё сделал. Она задолжала ему саму себя, и самым красивым было то, что она об этом ещё не знала.
Нечто тёмное и жадное, не имеющее отношения к расчёту, толкнуло его вперёд. Том наклонился и впился в её губы с такой неприкрытой алчностью, что не стал бы прятать её, даже если бы было от кого. Она не оттолкнёт, не ударит и не узнает. Три условия сошлись, и он взял всё, до чего сумел дотянуться. Малфой подарил ей браслет. Он — жизнь. Тут и сравнивать нечего. Её губы податливо разошлись под давлением языка, впустив его, и Том понял, что ни один из прочитанных им сонетов не описывал того, что он сейчас чувствовал. Шекспир врал. Все врали. Внутри её рта было горячо и влажно, и это ощущение ударило по нервам так, что руки, которыми он упирался в камень, задрожали. Единственное, что удерживало его сейчас от того, чтобы лечь на неё сверху, — остатки гордости.
Оторваться было так же тяжело, как отдирать присохший к ране бинт. Реддл выпрямился на коленях и провёл большим пальцем по её нижней губе, припухшей от его рта.
— Thus with a kiss, — сказал он тихо и не договорил, потому что у Шекспира дальше шло «I die», а умирать Том Реддл не собирался. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо ещё. И уж точно не ради кого-то.
Его ладонь легла на камень рядом с её рукой, не касаясь, пока серое утро медленно превращалось в самое обыкновенное утро, в котором, если не считать двух промокших подростков на маленьком островке посреди моря, ничего особенного не произошло.
