Старость подкралась незаметно – со вчера начались мои мытарства по установке коронок. Я печальна, плаксива, раздражительна и совсем не в восторге от меню на ближайшие дни. И тут я подумала: а ведь писатели же – тоже живые люди, и человеческий кариес им не чужд. Решила покопаться, а там – бездна страданий.

Начала со Льва *мой любимый дневник ever* Толстого. Вопреки уровню медицины в те времена, он умудрился дожить до 82 лет. И тут – как в той поговорке про скрипучее дерево: не сказать, чтобы гений русской литературы был здоровяком. Как минимум, писатель страдал от прогрессирующих кариеса и пародонтоза. Началось все в 22, Толстой пишет в дневнике: «Увеличился флюс, опять простудил зубы, которые не дают спать, целый день болели зубы». Но к дантистам обращаться он не хотел. Зубы болели и выпадали. И к 40 годам их осталось всего 4, кои и сохранились до его смерти.

Аналогичная беда была и у Ганса Христиана Андерсена. Однако там к медицинской проблеме примешивалась еще и нотка мазохизма: сказочник искренне верил, что зубные страдания – что та муза – подпитывает его вдохновение. Андерсен верил в это настолько истово, что с потерей последнего зуба перестал писать. История была так печальна, что об этом сообщали даже европейские газеты.

Достоевский в «Записках из подполья» настолько расписал прелесть зубовных страданий, что болящим впору порадоваться своей избранности: «— А что ж? и в зубной боли есть наслаждение,— отвечу я.— У меня целый месяц болели зубы; я знаю, что есть. Тут, конечно, не молча злятся, а стонут; но это стоны не откровенные, это стоны с ехидством, а в ехидстве-то и вся штука. В этих-то стонах и выражается наслаждение страдающего; не ощущал бы он в них наслаждения — он бы и стонать не стал. … В этих стонах выражается, во-первых, вся для нашего сознания унизительная бесцельность вашей боли; вся законность природы, на которую вам, разумеется, наплевать, но от которой вы все-таки страдаете, а она-то нет. Выражается сознание, что врага у вас не находится, а что боль есть; сознание, что вы, со всевозможными Вагенгеймами, вполне в рабстве у ваших зубов; что захочет кто-то, и перестанут болеть ваши зубы, а не захочет, так и еще три месяца проболят; и что, наконец, если вы всё еще не согласны и все-таки протестуете, то вам остается для собственного утешения только самого себя высечь или прибить побольнее кулаком вашу стену, а более решительно ничего».

А вот у Лермонтова и Пушкина с зубами все было зашибись. Хотя кто знает, что было бы, перевали они за четвертый десяток. Некрасов так и вовсе барышень зубами сражал наповал. Хоть и не всегда надолго. Даже сетовал потом. Про Авдотью Панаеву писал, например:
Помнишь, тебе особливо
Нравились зубы мои,
Как любовалась ты ими,
Как целовала, любя!
Но и зубами моими
Не удержал я тебя...

А вот у краша многих книжных дев Маяковского все было сложно. С детства у поэта были больные зубы. Повзрослев, он начал безбожно курить, что не способствовало голливудской улыбке. А потом в его жизни появилась Лиля Брик и отправила к хорошему стоматологу. После Маяковский скажет: «Зубы вылечил, а привычка хмуриться осталась». Поэтому на большинстве фото он – как Стэтхэм.

В общем. Не одна я такая несчастная. Пойду съем свою «Агушу»…

#err_интересное