Я смотрю фильм о 90-х. И моё тело вспоминает войну.

Сегодня я начала смотреть фильм«Дженерейшен П», не смогла досмотреть. Там показывают 90-е — время после развала Советского Союза. Анархия, бандитизм, кооперативы, передел собственности, человеческая жизнь как разменная монета. Я сидела перед экраном, и внутри начало что-то происходить. Не в голове — в теле.

Страх.

Физический, животный страх.

Я родилась в 1983 году. Мой переходный возраст совпал с переходным периодом страны. Я плохо помню то время. Помню картошку мешками, потому что больше ничего не было. Помню дефицит, пустые полки. Помню, как мы одевались — во что попало, лишь бы было тепло.

Тогда я этого не боялась. Спасибо родителям — они создали иллюзию нормальности. Мы играли, ходили в школу, жили своей детской жизнью. А взрослая жизнь вокруг нас — она была страшной. Просто мы этого не видели. Или не могли себе позволить увидеть.

А сейчас я смотрю на это и чувствую ужас. Настоящий, неподдельный. Я вижу эти кадры, и моё тело реагирует так, будто мы всё ещё там. Будто я всё ещё та девочка, которая идёт домой по тёмной улице и боится, что с неё сорвут шапку или разденут прямо на морозе. Будто я всё ещё помню страх проколоть уши, потому что серёжки срывали с ушами — просто так, ради наживы.

Я думала, что всё это забыла. Стерла. Оставила в прошлом.

Нет.

Тело помнит.

Владимир Баскаков, основатель танатотерапии, говорил: «Тело — это хранилище всего, что мы не смогли прожить. Оно не прощает отрицания. Оно ждёт, когда мы будем готовы встретиться с тем, что спрятали в его глубинах». Он имел в виду, что любое вытесненное переживание не исчезает, а только уходит в тень, в мышцы, в дыхание, в спазмы. И оно будет напоминать о себе — через боль, через страх, через странные реакции в безопасных ситуациях.

И стоило мне включить этот фильм в своей комнате, где тихо, спокойно и ничего не угрожает, — моя сигнальная система завыла. Не сознание. А тело.

Сознание говорит: «Это просто кино, всё хорошо, ты в безопасности».

Тело отвечает: «Нет. Мы помним. Мы были там. И это было ужасно».

И я вдруг ясно поняла: тогда, в 90-е, у меня не было ресурса, чтобы чувствовать этот страх. Нужно было выживать. Ходить в школу. Улыбаться. Быть "нормальной". Я просто выключила эту часть себя. И продолжала жить, не подозревая, что всё это — закостенелый страх — лежит внутри меня. Ждёт своего часа.

А сколько ещё таких моментов хранит наше тело? Сколько раз мы говорили себе: «Да ничего страшного, я справлюсь» — и хоронили страх, боль, ужас в своих мышцах, в своей диафрагме, в своём дыхании? Сколько раз мы продолжали жить, не позволяя себе чувствовать то, что чувствуем на самом деле?

Сегодня я получила ещё одно подтверждение, как важно работать с телом. Как важно создавать безопасное пространство, где эти закостеневшие ужасы могут наконец — через много лет — быть прожитыми и отпущенными. Потому что именно в безопасности, когда сознание понимает: «Сейчас можно. Сейчас мы в безопасности», — открываются самые глубокие травмы.

Тело знает, что сейчас безопасно. И оно позволяет себе чувствовать то, что не могло чувствовать тогда. Это не слабость. Это — освобождение. Это — разрешение себе наконец-то прожить то, что было похоронено.

И я чувствую огромную благодарность к себе — за то, что я позволила себе этот страх. За то, что я не захлопнула крышку обратно. За то, что я дала себе право быть той маленькой девочкой, которой было страшно.

Этот фильм стал для меня напоминанием: тело — это самое честное, что у нас есть. Оно никогда не врёт. Оно ждёт. И иногда ждёт десятилетиями. Чтобы в безопасном пространстве просто выдохнуть. И отпустить.

Если вы чувствуете, что носите что-то тяжёлое, что не можете объяснить, что приходит страхом или болью в теле — возможно, ваше тело просто ждёт, когда вы будете готовы встретиться с тем, что оно помнит. Иногда для этого нужно просто сесть и разрешить себе чувствовать.

Обнимаю всех, кто тоже носит в себе 90-е. И всех, кто носит что-то своё — другое, но тоже незавершённое.

С уважением к памяти вашего тела,
Ирина.