Удивительно тихо. Посреди зала, обычно вмещающего десяток-другой жителей столицы, сейчас стояло лишь две фигуры. Первый – мужчина, высокий и статный, с удивительно проглядывающей твёрдостью в осанке. Второй – кудрявый лет восьми мальчишка, ровный и беззвучный свет серых глаз которого утопал в холодном мраморе гроба перед ним. Словно позабыв обо всём вокруг, он шёпотом о чём-то молился. Из губ маленького Парадиза время от времени доносились обрывки слов.

«Пётр I Великий» – чёрным церковным шрифтом гласила надпись на золотой пластине, закреплённой на ограждении.

Михаил молча стоял по сторону от юного Романова, взглядом небесно-голубых и слегка уставших глаз встретившись со внимательным и бессловесным взором апостола Петра, застывшего в плотных мазках темперы. Святые нередко сопровождали Московского в разные моменты жизни: они внимательно слушали слова благодарности или преисполненной чистой надежды молитвы, молча взирали на его утонувший во мраке тяжёлых мыслей лик, задыхались в дыму и пульсирующем свете огней захваченного города, а порой всё чаще и чаще бессловесно внимали словам раскаяния, произносимым раскалывающимся, но настойчиво продолжающим свою исповедь голосом.

Святой, что держал ключи от Рая, о котором Московский, по своим соображениям, мог забыть раз и навсегда, своим взглядом как бы осторожно вынимал мысли, кровяными сгустками роящиеся в голове. «Что дальше, Михаил?».

А Михаил, честно говоря, и не знал. Ни Михаил, ни Москва. И уж тем более не знал Мишутка, болезненно потирающий ожоги от пожаров времён Золотой орды и корчащийся от ноющей боли в кровавом мясе змеевидных рубцов на спине. На этот вопрос не мог ответить ребёнок, по сей день глубоко сидящий где-то в глубине души.

«Нет титула более грязного, чем столица» – эти слова, полные омерзения, обиды и горького опыта некогда перед огоньком церковной свечи бросила в него пропитанным ядом лезвием Василиса.

Поспорить с ними было трудно что тогда, что сейчас. Руки Михаила по локоть в крови – и он хорошо это понимал.

Собственная бездна его души, изувеченной постоянной погоней, борьбой за власть и богатство, хитроумными планами, чередой предательств и необходимостей предавать, обращала на него свой острый и испытующий взор. Пела зловещую колыбельную навязчивых мыслей перед сном и вила бесконечную нить из них. Тихо взывала в свою темноту в моменты слабости и скуки. Выжидала и наблюдала, закручивала нервы Михаила в спираль. И лишь иногда от себя отпускала, чтоб в неожиданный момент вернуться и сжать свои костистые пальцы на шее вновь. Опускала на его плечи ледяные и пропахшие железом крови руки и обжигала шрамы раскалённым листом железа, попутно посыпая солью новые нагноения и раны.

Но никогда, никогда не уходила полностью. И кажется, сейчас решила напомнить о своём присутствии снова.

Слабо, но зловеще ноющая боль в спине проснулась от мыслей, которых Московский намеренно избегал долгое время. Немного помявшись, Михаил решил отвлечься и перевести взгляд на мальчика.

Кудряшки. Аккуратно уложенные, но всё-таки по-мальчишески задорно выпирающие. Чистый костюм, лакированные ботинки. Бледноватая кожа – мальчик явно стал проводить во дворце времени ещё больше, чем до смерти Петра Алексеевича. И глаза.

А главное, глаза. Просто удивительные.

Нет, внешне они самые обычные. Такие, каких тысячи – серые. Можно сказать, даже серебристые, под стать состоянию неба в его городе большую часть года. Но с годами Московский неволей стал замечать в них нечто большее.

Чистые. Такие чистые, какими они могут быть только у детей, ещё не успевших даже прихлопнуть комарика, больно укусившего в ручку. Выражавшие каждую свою эмоцию – искреннюю радость встречи с другом, стыд за испачканный костюм или невыученный урок французского, трепетное ожидание при взгляде на множество подарков под новогодней елью и свинцом засевшая в душе скорбь при потере близкого человека. Искренние, говоря проще.