Дмитрий Травин

Сегодня вечером на презентации книги Елены Травиной "Старинные дачи Петербурга: дома и люди" в "Подписных изданиях" было не меньше ста человек. Весь зал + балкон + лестница... И еще стояли со всех сторон.

Коллега прислал краткий разбор моих книг серии «Почему Россия отстала?», сделанный искусственным интеллектом. Концепция оказалась на удивление точно изложена в десяти пунктах. Есть несколько ошибок (точнее, существенных упрощений), но они относятся не к оценке России, а в целом к европейскому обществу, на фоне которого я анализирую нашу страну. Впрочем, поразили меня не столько достижения ИИ, сколько то, как на его фоне выглядят комментарии многих интеллектуалов, с которым я за последние пару десятилетий свою концепцию разбирал. Большая часть из них так точно, как ИИ, изложить материал не могла. И вовсе не потому, что наш природный интеллект слабее искусственного.
Коллеги мои неумышленно слегка «подтасовывали». Кому-то хотелось, чтобы моя концепция подтверждала уже сложившиеся у них представления. Кому-то, напротив, хотелось, чтобы моя концепция выглядела примитивно, поскольку у них уже сложились совершенно иные представления о развитии общества, и я заслуживал либо мягкой критики, либо полного разгрома. А ИИ оказался предельно объективен. Без гнева и пристрастия он оценил все, что я написал. Если бы «Иван Иванович» сдавал мне экзамен, то заслужил бы высший балл, несмотря на ряд упрощений. Я был бы в восторге от его способности понять главное.
Эта история меня порадовала, поскольку показала, что непонимание коллег, которое часто меня огорчало, связано вовсе не с плохим изложением материала в моих книгах, а с тем, что наш природный интеллект редко ищет объективных знаний. Он боится сложностей, будоражащих ум и нервную систему. Он хочет покоя, привычной жизни, привычного расклада на добро и зло.
И еще вот чем меня ИИ порадовал. Его краткое изложение дает лишь выводы. А самое интересное – это система доказательств и анализ приводимых фактов. Тот, кому нужно лишь поместить меня в лагерь своих или чужих, ограничится оценкой, сделанной ИИ. Но тот, кто хочет понять, как все устроено в жизни нашей страны, должен будет читать мои книги. Я считаю, что именно анализ, а не выводы по-настоящему интересны.

О книге моей жены Елены Травиной "Старинные дачи Петербурга: дома и люди" я уже рассказывал. Поэтому сейчас просто приглашаю на презентацию в "Подписные издания" на Литейный 21 сентября в 19.00. Не уверен, правда, что вы туда попадете, поскольку надо регистрироваться, но желающих очень много и магазин, насколько я понимаю, регистрацию закрыл. Книга, впрочем, всегда доступна. Купить можно. И в "Подписных" и в Буквоедах

И до позднего часа окно
Оставляет нарочно открытым.
Стрекоза не влетает. Темно.
Не стучится с загробным визитом.

Значит, нет ничего. И смотреть
Нет на звезды горячего смысла.
Хорошо бы и ей умереть.
Только сны и абстрактные числа.

Но звонок разбудил в два часа –
И в мобильную легкую трубку
Чей-то голос сказал: "Стрекоза",
Как сквозь тряпку сказал или губку.
……………………………………

Я-то думаю: он попросил
Перед смертью надежного друга,
Тот набрался отваги и сил:
Не такая большая услуга.

15.
Спи, спи, пока ты спишь, я буду у стола
Читать или писать — и сон твой будет сладок,
И будет мгла его, уступчатая мгла,
Подсвечена лучом в одной из чудных складок.

Спи, спи, не страшно спать, когда товарищ есть
По рыхлой тьме ночной, склоненный над работой,—
Все, все, что напишу, и все, что я прочесть
Успею, в этот час покрыто позолотой.

На лампу я платок накину с бахромой,
И если ты во сне посмотришь сквозь ресницы,
Наложится на них ряд частый, шерстяной,
И сквозь двойной заслон не сможешь ты пробиться.

Но вынырнув из сна, чтоб вновь зарыться в сон,
Успеешь ощутить в неверном промежутке,
Что явь волшебней сна, что лампой освещен
Засученный рукав, и тени странно чутки.

Спи, спи, пока ты спишь, часа на полтора
Обгонит жизнь тебя, но это отставание
Не страшно потому, что слышен скрип пера,
Дыхание страниц и шторы колыханье.

16.
Н. В. была смешливою моей
подругой гимназической (в двадцатом
она, эс-эр, погибла), вместе с ней
мы, помню, шли весенним Петроградом

в семнадцатом и встретили К. М.,
бегущего на частные уроки,
он нравился нам взрослостью и тем,
что беден был (повешен в Таганроге),

а Надя Ц. ждала нас у ворот
на Ковенском, откуда было близко
до цирка Чинизелли, где в тот год
шли митинги (погибла как троцкистка),

тогда она дружила с Колей У.,
который не политику, а пенье
любил (он в горло ранен был в Крыму,
попал в Париж, погиб в Сопротивленье),

нас Коля вместо митинга зазвал
к себе домой, высокое на диво
окно смотрело прямо на канал,
сестра его (умершая от тифа)

Ахматову читала наизусть,
а Боря К. смешил нас до упаду,
в глазах своих такую пряча грусть,
как будто он предвидел смерть в блокаду,

и до сих пор я помню тот закат,
жемчужный блеск уснувшего квартала,
потом за мной зашел мой старший брат
(расстрелянный в тридцать седьмом), светало…

17.
"С свинцом в груди и жаждой мести"
Иль "с страстной женскою душой"...
Не верь, что звук дороже чести,
Важнее горечи земной,
Нет, есть такая боль, что звуки
Как бы немеют перед ней, -
Так трут виски, сжимают руки,
Огня пылают горячей.

Есть неуступчивая косность,
Неустранимая тоска...
Что перед нею виртуозность?
Кому нужна она? Строка
В бугры сбивается и складки,
Вся, как в запекшейся крови,
И не стыдятся, как в припадке,
Ни слабой рифмы, ни любви.

18.
Отец настоял, чтобы сын-гимназист,
Уж коли он пишет стихи, его Дима,
Пошел к Достоевскому с ними: ершист
И сумрачен мальчик, и сердце ранимо, —
Авось и понравится что-нибудь в них
Писателю.
Мрачно хозяин и злобно
Внимал гимназисту. Тот сбился, затих.
«Бессмысленно. Слабо. Неправдоподобно».
У мальчика слезы вот-вот из-под век
Закапают. Стыд и обида какая!
«Страдать и страдать, молодой человек!
Нельзя ничего написать, не страдая».
А русская жизнь, этой фразе под стать,
Неслась под обрыв обреченно и круто.
И правда, нельзя ничего написать.
И все-таки очень смешно почему-то.

19.
Представляешь, каким бы поэтом –
Достоевский мог быть? Повезло
Нам – и думать боюсь я об этом,
Как во все бы пределы мело!

Как цыганка б его целовала
Или, целясь в костлявый висок,
Револьвером ему угрожала.
Эпигоном бы выглядел Блок!

Вот уж точно измышленный город
В гиблой дымке растаял сплошной
Или молнией был бы расколот
Так, чтоб рана прошла по Сенной.

Как кленовый валился б, разлапист,
Лист, внушая прохожему страх.
Представляешь трехстопный анапест
В его сцепленных жестких руках!

Как евреи, поляки и немцы
Были б в угол метлой сметены,
Православные пели б младенцы,
Навевая нездешние сны.

И в какую бы схватку ввязалась
Совесть – с будничной жизнью людей.
Революция б нам показалась
Ерундой по сравнению с ней.

До свидания, книжная полка,
Ни лесов, ни полей, ни лугов,
От России осталась бы только
Эта страшная книга стихов!

20.
Долго руку держала в руке
И, как в давние дни, не хотела
Отпускать на ночном сквозняке
Его легкую душу и тело.

И шепнул он ей, глядя в глаза:
Если жизнь существует иная,
Я подам тебе знак: стрекоза
Постучится в окно золотая.

Умер он через несколько дней.
В хладном августе реют стрекозы
Там, где в пух превратился кипрей, –
И на них она смотрит сквозь слезы.

7.
Не Ты ли это надо мной
Шуршишь осеннюю листвой,
Когда иду во тьме ночной
И плащ на мне блестит?
Как мокр и холоден Твой дом!
Как Ты давно не топишь в нем!
Иль потому Ты под дождем,
Что нас он не щадит?

Какое горе у Тебя?
Куда Ты смотришь, торопя
Волну в Неве и сам себя
Бросая на кусты?
Иль горе тайное мое
Тебя смущает, как свое,
И Ты забыл, входя в жилье.
Узнать, где я, где Ты?

Какая пасмурная ночь!
Скажи мне, как тебе помочь?
Не так ли, как ты нам, точь-в-точь
Дыханием Невы?
Полоской неба голубой?
Своим присутствием? Листвой?
- Нет, - шепчешь Ты из тьмы ночной, –
Как вы, как вы, как вы!

8.
Пришла ко мне гостья лихая,
Как дождь, зарядивший с утра.
Спросил её: — Кто ты такая?
Она отвечает: — Хандра.

— Послушай, в тебя я не верю.
— Ты Пушкина плохо читал.
— Ты веком ошиблась и дверью.
Я, видимо, просто устал.

— Все так говорят, что устали,
Пока привыкают ко мне.
Я вместо любви и печали,
Как дождь, зарядивший в окне.

О, хмурое, злое соседство...
Уеду, усну, увильну...
Ведь есть же какое-то средство.
Она отвечает: — Ну-ну!

9.
Уходит лето. Ветер дует так,
Что кажется, не лето — жизнь уходит,
И ёжится, и ускоряет шаг,
И плечиком от холода поводит.

По пням, по кочкам, прямо по воде.
Ей зимние не по душе заботы.
Где дом её? Ах, боже мой, везде!
Особенно, где синь и пароходы.

Уходит свет. Уходит жизнь сама.
Прислушайся в ночи: любовь уходит,
Оставив осень в качестве письма,
Где доводы последние приводит.

Уходит муза. С клёнов, с тополей
Летит листва, летят ей вслед стрекозы.
И женщины уходят всё быстрей,
Почти бегом, опережая слёзы.

10.
Себе бессмертье представляя,
Я должен был пожать плечом.
Мне эта версия благая
Не говорила ни о чем.

Как вдруг одно соображенье
Мелькнуло ярче остальных:
Что, если вечность – расширенье
Всех мимолетностей земных?

Допустим, ты смотрел на вилку.
Не видя собственной руки,
Двух слив, упавших за бутылку,
И раскрасневшейся щеки.

Теперь ты сможешь на досуге
Увидеть вдруг со всех сторон
Накрытый стол, лицо подруги,
Огонь, деревья, небосклон.

11.
Быть нелюбимым! Боже мой!
Какое счастье быть несчастным!
Идти под дождиком домой
С лицом потерянным и красным.

Какая мука, благодать
Сидеть с закушенной губою,
Раз десять на день умирать
И говорить с самим собою.

Какая жизнь - сходить с ума!
Как тень, по комнате шататься!
Какое счастье - ждать письма
По месяцам - и не дождаться.

Кто нам сказал, что мир у ног
Лежит в слезах, на все согласен?
Он равнодушен и жесток.
Зато воистину прекрасен.

Что с горем делать мне моим?
Спи. С головой в ночи укройся.
Когда б я не был счастлив им,
Я б разлюбил тебя. Не бойся!

12.
Показалось, что горе прошло
И узлы развязались тугие.
Как-то больше воды утекло
В этот год, чем в другие.

Столько дел надо было кончать,
И погода с утра моросила.
Так что стал я тебя забывать,
Как сама ты просила.

Дождик шёл и смывал, и смывал
Безнадёжные те отношенья.
Раньше в памяти этот провал
Называли: забвенье.

Лишь бы кончилось, лишь бы не жгло,
Как бы ни называлось.
Показалось, что горе прошло.
Не прошло. Показалось.

13.
В тот год я жил дурными новостями,
Бедой своей, и болью, и виною.
Сухими, воспаленными глазами
Смотрел на мир, мерцавший предо мною.

И мальчик не заслуживал вниманья,
И дачный пес, позевывавший нервно.
Трагическое миросозерцанье
Тем плохо, что оно высокомерно.

14.
Времена не выбирают,
В них живут и умирают.
Большей пошлости на свете
Нет, чем клянчить и пенять.
Будто можно те на эти,
Как на рынке, поменять.

Что ни век, то век железный.
Но дымится сад чудесный,
Блещет тучка; я в пять лет
Должен был от скарлатины
Умереть, живи в невинный
Век, в котором горя нет.

Ты себя в счастливцы прочишь,
А при Грозном жить не хочешь?
Не мечтаешь о чуме
Флорентийской и проказе?
Хочешь ехать в первом классе,
А не в трюме, в полутьме?

Что ни век, то век железный.
Но дымится сад чудесный,
Блещет тучка; обниму
Век мой, рок мой на прощанье.
Время – это испытанье.
Не завидуй никому.

Крепко тесное объятье.
Время – кожа, а не платье.
Глубока его печать.
Словно с пальцев отпечатки,
С нас – его черты и складки,
Приглядевшись, можно взять.

А вот моя личная подборка стихов Александра Кушнера:

1.
Кто тише старика,
Попавшего в больницу,
В окно издалека
Глядящего на птицу?

Кусты ему видны,
Прижатые к киоску.
Висят на нем штаны
Больничные в полоску.

Бухгалтером он был
Иль стекла мазал мелом?
Уж он и сам забыл,
Каким был занят делом.

Сражался в домино
Иль мастерил динамик?
Теперь ему одно
Окно, как в детстве пряник.

И дальний клен ему
Весь виден, до прожилок,
Быть может, потому,
Что дышит смерть в затылок.

Вдруг подведут черту
Под ним, как пишут смету,
И он уже – по ту,
А дерево – по эту!

2.
Проснулся я. Какая сила
Меня с постели подняла?
В окне земля тревогу била
И листья поверху гнала.

Бежало все. Дубы дышали
В затылок шумным тополям.
Быстрее всех кусты бежали
По темным склонам и полям.

Отставив локти, выгнув спину,
Бежала сорная трава.
И низвергался лес в низину
С холмов не падая едва.

Бежали грядки. Густ и плотен
Был бег соцветий и вьюнов.
Бежали тучи, как с полотен,
Французских старых мастеров.

Почти как тонущие челны
Бежали утлые дома.
Бежали сумрачные волны.
На них бежала ночь сама.

Какой-то дуб, как бурый конник,
Из переулка тут как тут:
«А ты, вцепившись в подоконник,
Чего стоишь, когда бегут?»

И, запыхавшись, ночь дышала
Трудней усталого коня.
И, как безумная бежала,
Душа отдельно от меня.

3.
В одной из улочек Москвы,
Засыпанной метелью,
Мы наклонялись, как волхвы,
Над детской колыбелью.

И что-то, словно ореол,
Поблескивало тускло,
Покуда ставились на стол
Бутылки и закуска.

Мы озирали полумглу
И наклонялись снова.
Казалось, щурились в углу
Теленок и корова.

Как будто Гуго ван дер Гус
Нарисовал всё это:
Волхвов, хозяйку с ниткой бус,
В дверях полоску света.

И вообще такой покой
На миг установился:
Не страшен Ирод никакой,
Когда бы он явился.

Весь ужас мира, испокон
Стоящий в отдаленье,
Как бы и впрямь заворожен,
Подался на мгновенье.

Под стать библейской старине
В ту ночь была Волхонка.
Снежок приветствовал в окне
Рождение ребенка.

Оно собрало нас сюда
Проулками, садами,
Сопровождаясь, как всегда,
Простыми чудесами.

4.
Не в силах мне помочь,
летя за мною следом,
пронизывая ночь
дождя холодным светом,
он плачет надо мной,
дымясь среди обочин,
и стекол ряд двойной,
как стеганка, прострочен.

Так плачет только он,
в сырой ночи без края,
цепляясь за вагон,
с запинкой, призывая
на помощь небеса,
листая наш словарик,
и каждая слеза
как маленький фонарик.

Он плачет надо мной,
блестящий дождь глотая,
любовь мою бедой,
виной своей считая,
твердя: "Прости, не плачь" —
и сам в пылу внушенья,
как сердобольный врач,
нуждаясь в утешенье.

Он плачет потому,
что нет конца мученью,
что я кажусь ему
безжизненною тенью;
как с этой стороны
стекла, где ссохлась муха,
глаза мои темны,
в них холодно и сухо.

5.
Снег подлетает к ночному окну,
Вьюга дымится.
Как мы с тобой угадали страну,
Где нам родиться!

Вьюжная. Ватная. Снежная вся.
Давит на плечи.
Но и представить другую нельзя
Шубу, полегче.

Гоголь из Рима нам пишет письмо,
Как виноватый.
Бритвой почтовое смотрит клеймо
Продолговатой.

Но и представить другое нельзя
Поле, поуже.
Доблести, подлости, горе, семья,
Зимы и дружбы.

И англичанин, что к нам заходил,
Строгий, как вымпел,
Не понимал ничего, говорил
Глупости, выпив.

Как на дитя, мы тогда на него
С грустью смотрели.
И доставали плеча твоего
Крылья метели.

6.
Кто-то плачет всю ночь.
Кто-то плачет у нас за стеною.
Я и рад бы помочь –
Не пошлет тот, кто плачет, за мною.

Вот затих. Вот опять.
– Спи,– ты мне говоришь,– показалось.
Надо спать, надо спать.
Если б сердце во тьме не сжималось!

Разве плачут в наш век?
Где ты слышал, чтоб кто-нибудь плакал?
Суше не было век.
Под бесслезным мы выросли флагом.

Только дети – и те,
Услыхав: «Как не стыдно?» – смолкают.
Так лежим в темноте.
Лишь часы на столе подтекают.

Кто-то плачет вблизи.
– Спи,– ты мне говоришь,– я не слышу.
У кого ни спроси –
Это дождь задевает за крышу.

Вот затих. Вот опять.
Словно глубже беду свою прячет.
А начну засыпать,
– Подожди,– говоришь,– кто-то плачет!

А вот другой срез проблемы выбора – юмористический: «Мне нравятся чужие мерседесы, // Я, проходя, любуюсь их сверканьем. // А то, что в них сидят головорезы, // Так ведь всегда проблемы с мирозданьем». Казалось бы, как легко Кушнер расправляется с социальными проблемами! Но вот иное: «Жизнь кончилась, а смерть еще не знает // Об этом. Паузу, на что употребим? // На строки горькие, в которых западает // Смысл, словно клавиши, – не уследить за ним». Раньше мне эти строки были непонятны, но последние годы я только по ним и живу. Или еще (вывод): «Счастье в том, что можно счастьем пренебречь». Мне, конечно, трудно назвать такую жизнь счастьем, но я ведь на поколение моложе Кушнера. И знаю, что он – на порядок мудрее. Возможно, со временем я и эти строки пойму.

Сегодня исполняется 90 лет поэту Александру Кушнеру. Помнится, лет 35 назад один из друзей, лучше меня разбирающийся в литературе, сказал, что Александр Семенович – живой классик. Тогда это звучало слегка странно, но за прошедшее время я постоянно читал Кушнера и понял, что так всё и есть. Хотя и по сей день трудно себе представить, что он живет со мной в одном городе, что мы даже порой встречаемся и раскланиваемся, что есть в моей библиотеке томик с его автографом.
В небольшом кружке питерских литераторов давних времен сложилось два весьма разных поэтических направления. Одно – это Иосиф Бродский, нобелевский лауреат. Другое, на мой взгляд даже более интересное, – Александр Кушнер. Загадка ли это? В стихах, посвященных памяти Бродского, он сам все объяснил: «Я смотрел на поэта и думал: счастье, // Что он пишет стихи. А не правит Римом, // Потому что и то и другое властью // Называется, и под его нажимом // Мы б и года не прожили – всех бы в строфы // Заключил железные, с анжамбманом // Жизни в сторону славы и катастрофы, // И, тиранам грозя, он и был тираном, // А уж мне головы не сносить и подавно // За лирический дар и любовь к предметам, // Безразличным успехам его державным // И согретым решительно-мягким светом».
Не буду врать даже в юбилей, что мне нравятся все стихи Кушнера. Ко многим я равнодушен. Однако порой… Сам Александр Семенович идеально сказал о том, что происходит порой: «Нам прозу подавай: все просто в ней, умно, // Лишь скована душа каким-то сожаленьем. // Но вдруг… как будто в сад распахнуто окно, – // А это Бог вошел к нам со стихотвореньем!» Или еще: «Я скажу сейчас, что понял наконец, к чему пришел: // Смысл лежит, как на ладони, откровенен и тяжел: // Бог задумал – я исполнил, в мире горя, в море зол».
Лучшие стихи Кушнера – это дар Бога, переданный нам через поэта. Звучит, конечно, высокопарно, но лучше я, увы, сформулировать прозой не сумею. А стихов не пишу. Впрочем, даже божественный дар – предмет не только для восхищения, а еще и для осмысления. Мой Кушнер – это не просто фиксация человеком Слова, данного свыше. Это еще и постоянная борьба с трагизмом нашей жизни. И если рассуждать рационально, а не просто внимать Словам Бога, то жизнь Александра Семеновича распадается на две постоянно пересекающихся линии. Отражение этого трагизма и сопротивление ему. Ничего подобного я не видел в творчестве даже самых великих поэтов прошлого. Возможно, столь сложный подход к жизни – дань нашему времени.
Творчество молодого Кушнера – это почти ничем не прикрытый трагизм. Кажется, что жить с таким мироощущением невозможно. Чуть позже я опубликую мою личную подборку двух десятков лучших стихов поэта, и там это будет хорошо видно. Но вот появляется знаменитое «Времена не выбирают»: «Ты себя в счастливцы прочишь, // А при Грозном жить не хочешь? // Не мечтаешь о чуме флорентийской и проказе?». Кажется, в последние годы (начиная с ковида) мы лучше поняли это давно известное стихотворение. Вот значительно менее известные строки о «выборе пространства»: «Когда бы в Германии в том же году, // Когда я родился, в любой европейской стране: // Во Франции, в Австрии, в Польше, – давно бы в аду // Я газовом сгинул, сгорел бы, как щепка в огне, // Но мне повезло – я родился в России, такой, // Сякой, возмутительной, сладко не жившей ни дня, // Бесстыдной, бесправной, замученной, полунагой, // Кромешной – и выжить был шанс у меня».

Я почти не пишу о плохих книгах, поскольку смысл таких маленьких откликов лишь в том, чтобы помогать разбираться в хороших. Но сейчас мне не удержаться. Хотя удерживаться пытался, понимая, что этот текст лишь увеличит число читателей скандальной книги, поскольку, как известно, пиаром является любое упоминание, кроме некролога. Речь идет о беллетризованном историческом повествовании Флориана Иллиеса «Когда заходит солнце. Семейство Томаса Манна в Санари». Мелкий писатель пишет о большом и, естественно, выбирает все то мелкое, что отвечает интересам массового читателя, не осилившего романов классика, но слышавшего про него и про его «нетрадиционные слабости».
Конечно, в хорошей биографии должно быть мелкое, поскольку без него не понять большого и сложного характера героя. Но у Иллиеса лишь мелкое и присутствует. А вся сложность нобелевского лауреата и одного из самых противоречивых авторов ХХ века умещается на стр. 271 – 273 в виде странного оправдания за все то, что было выплеснуто на предыдущих 270 страницах, где ирония по отношению к Томасу Манну доходит до такой точки, после которой является, скорее, издевательством.
Формально книга написана о трагических переживаниях страшных месяцев 1933 г., когда великому писателю пришлось бежать от нацистов. Но писал ее человек из благополучного мира современной Германии, ничего похожего сам не переживавший и знающий о прошлом по однозначным оценкам, сделанным через много лет после того, как история расставила все точки над i. Для него сложность выбора тех людей, которых внезапно застала трагедия, – это лишь предмет для троллинга. И главное – Иллиес, кажется, вообще не понимает того, что хорошо понимал Томас Манн: сложности и неоднозначности нашего мира, где из великой культуры может родится великий ужас, как было показано в «Докторе Фаустусе», о котором в «Когда заходит солнце» есть лишь одно случайное упоминание.
По мнению Иллиеса тот, «кто выжил в трагедии, не может быть ее героем» (стр. 273). Но Томас Манн стал героем эпохи, поскольку выжил и сумел объяснить трагедию.

Ну, и уж коли я разобрался в основном со сложной работой, мучившей меня последние недели, то объявляю о небольшом цикле лекций, который можно назвать: «Что осталось за рамками книги про хиппи и яппи». 16 сентября в 19.00 в Петербурге на Невском 120, 3 этаж (в хорошо известном многим Доме Айн Рэнд) я выступлю с «Лекцией о двух стаканах: рассказ для друзей». Вход свободный: каждый сам решит, относится ли к числу друзей, для которых предназначено это мое выступление.
Название загадочно, но, в то же время, очевидно. Думаю, все уже догадались, в чем смысл «стаканов». Точнее, их «форма». А вот об их содержании надо сказать несколько слов. В книгу я не стал включать ряд историй, важных для понимания общей идеи, но слишком, если можно так сказать, интимных. Полагаю, они интересны лишь для тех, кому интересен сам автор, а не только произведенный им текст. Именно поэтому 16 сентября будет «рассказ для друзей». И я прошу не делать записи моей лекции: тайн нет, но и желания распространять ее тоже нет, поскольку это именно разговор с друзьями, а не просветительский материал.
Впрочем, не пугайтесь слишком большой «интимности». Это не то, о чем некоторые сейчас подумали. Я буду раскрывать проблему поколения семидесятников в максимальной степени через свой персональный жизненный опыт. Опыт, не свойственный многим моим ровесникам, но все же, думается, весьма показательный. Подробнее здесь писать не буду: разговор долгий, на лекции встретимся и все обсудим, включая возникшие вопросы. И если, этот мой опыт будет интересен, то цикл продолжится затем еще двумя выступлениями, о содержании которых напишу позже (их детали пока еще продумываю).
Напоминанию, что Дом Айн Рэнд – это фактически площадь Восстания. Надо выти из метро, перейти Лиговский, пройти минуту-другую вдоль гостиницы «Октябрьская» и вы на месте. Для входа следует нажать на домофоне кнопку, помеченную красным цветом: вам откроют.

Последние три недели были нелегкими, но теперь можно выдохнуть.
Я завершал книгу и, пожалуй, это было столь же трудное завершение, как три года назад, когда готовилась к изданию «Русская ловушка». Мне очень нравится читать научную литературу, которую я затем использую в работе. Обожаю продумывать те новые идеи, которые приходят в голову при чтении. Писать собственный текст люблю значительно меньше и даже, порой, не нахожу сил продолжать работу. Но хуже всего – завершать многолетний труд, отделывая текст для издательства. Раньше еще относился к этому важнейшему этапу работы терпимо: все же маячила впереди новая книжка с приятной надписью на обложке «Дмитрий Травин». А сегодня могу сказать, что завершать ненавижу. Накопилась усталость.
Все эти недели я походил на сумасшедшую кошку, срывающуюся вдруг с места, бросающуюся к шкафу, подставляющую стремянку, лихорадочно ищущую нужную книгу (искать с каждым годом все сложнее, поскольку домашняя библиотека разрослась до 6 тысяч томов, а места на полках не прибавляется!), затем в книге отыскивающую утерянную ссылку и вновь прыгающую к компьютеру, чтобы внести уточнения. В промежутках между этими прыжками я обнаруживал, что где-то не согласованы куски текста, где-то мысль третьей главы противоречит мысли главы первой (писалось-то все это около 10 лет для разных препринтов Европейского университета!), где-то вообще не вставлена выписка из материалов, собранных в РНБ, и надо найти соответствующую запись в одном из многочисленных блокнотов…
В какой-то момент я в ужасе обнаружил, что утеряна часть библиографии, но через какое-то время вспомнил, куда она делась. Ну, и, конечно, порой, как читатель текста, приходил в ужас от самого себя, как писателя. Стирал старое, переписывал нормальным языком… И сокращал, сокращал, сокращал, чтобы книга не расползалась сверх разумных норм. А сокращать – это как самого себя резать ножом. Больно. Но необходимо. Иначе не выживешь в рыночных условиях, где книги дорожают не по дням, а по часам.
Но теперь все кончено. Работа завершена. Жду замечаний рецензентов.

В захлестнувшей соцсети полемике о том, какой должна быть популяризация сложных проблем (рассказы о музыке, в частности), следует учитывать в первую очередь не «предложение», а «спрос». Потребители научпопа делятся на две разные группы: те, кто хочет развлечения под видом просветительства, и те, кто хочет действительно узнать больше. Существуют, конечно, те, кто хочет и того, и другого, но их число не так велико, как кажется. Я уже 35 лет пишу научно-популярные тексты и хорошо это вижу.
Если не искать способов для «насильственного» просвещения первой группы, то обсуждаемая проблема окажется не такой сложной. Первая группа будет радостно потреблять любую недостоверную, но увлекательно поданную харизматичным «просветителем», информацию, и с этим ничего не поделать. И не надо ничего делать. И не надо считать, что такое потребление ненормально. Развлечение – это то, что временами требуется каждому из нас, а вот формы развлечения у всех различны. Тот, кто слушает научпоп, не поймет, возможно, того, кто играет «в преферанс, в очко и на биллиарде». А тот, кто отдыхает, меняя одну серьезную сферу деятельности на другую, не поймет потребителя «дешевого научпопа». Это нормально. А ненормально любое презрение к той группе, к которой ты не относишься.
Сам я в своих текстах ориентируюсь, конечно, на тех, кто хочет знаний, но отдаю себе отчет в том, что среди моих читателей было много тех, кто просто жаждал развлечений. Сейчас по понятным причинам они в основном отпали.
С проверкой той информации, которую я предлагаю, обстоит все очень просто. Совсем простенькие тексты я даю в соцсетях. Развернутый разговор – в программе «Особые истории с Дмитрием Травиным» (для тех, кто смотрит) и в статьях для «толстого журнала» «Звезда» (для тех, кто читает). Желающий научпопа, этим может удовлетвориться, а тот, кто хочет обсуждения с доказательствами, обратится к моим книгам. Для проверки выводов там есть ссылки на использованную литературу и большая библиография. Читайте, проверяйте факты, делайте собственные выводы.

Сегодня мы отмечаем День российского флага, который правильнее было бы, наверное, назвать «Днем российской свободы». Но слово «свобода» не было у нас популярно даже в то время, когда учреждался сей праздник, а потому мы имеем то, что есть. И в последние годы я думаю, что это даже хорошо.
Смысл слов «свобода» и «либерализм» в нашем языке настолько искажен, что по-разному понимается разными людьми. Прежде чем произнести в случайной аудитории слова «Я – либерал», надо долго объяснять, что у меня нет рогов, копыт и хвоста, нет стремления поработить Отчизну, нет зарубежного финансирования, нет русофобии и т. д. Праздник свободы, наверное, не смог бы сегодня объединить людей, поскольку слишком различны представления о либеральных ценностях.
Однако потребность во взаимопонимании есть в наши дни у многих людей в России. А для взаимопонимания нужны символы. В том числе – объединяющие праздники. И День российского флага, для одной части населения страны являющийся Днем нашей свободы, а для другой – Днем важнейшего патриотического символа, вполне может стать со временем (не сейчас, конечно) объединяющим.
Дело в том, что по моим наблюдениям сейчас многие люди самых разных взглядов хотят развития России. Вчера бы еще они до хрипоты спорили о вчерашних ценностях и в итоге разошлись по разным углам. Но сегодня такой спор становится неактуален под давлением новых обстоятельств. Важных объединяющих задач у нас гораздо больше, чем грустных разъединяющих воспоминаний. Но при этом есть немало людей, для которых развитие России фактически уже неинтересно (точнее, интересно лишь на словах). Для одних не интересно развитие, поскольку у них все уже есть. Для других неинтересна Россия, поскольку так трагически сложились обстоятельства, что с нашей страной они уже свою судьбу не связывают.
Я полагаю, что в будущем на платформе «Развитие России» найдут общий язык люди, которые вчера точно были бы в разных лагерях. Вот для них нужны общие символы. И День российского флага становится важным символическим праздником.

Помните, я недавно писал об одном немецком историке, вспомнившем мою скромную персону, но с тремя ошибками в одном абзаце? Владимир Гельман написал на эту книгу рецензию. https://gorky.media/reviews/triumf-i-tragediya-ekonomistov?fbclid=IwY2xjawT1Q_1wZG9mBWV4dG4DYWVtAjExAHNydGMGYXBwX2lkEDIyMjAzOTE3ODgyMDA4OTIAAR4guspQdqJIAIuEYqzJ2M9S6WDilr_aR-87cQhFUi_huTke28d3n1aKstmWiA_aem__IlFfIJqLKQ-G2Nz1HZUfQ

С каждым годом неуклонно нарастает число людей, проклинающих ужасную русскую ментальность – рабскую, тоталитарную, лагерную… У меня нет, конечно, данных опросов, да они и не могут отразить суть проблемы, но в самых разных текстах, которые приходится читать (от кратких постов до больших текстов) эта проблема вылезает. Интеллектуальная часть общества деморализована.
Я пытаюсь с этим бороться: пишу книги, привожу факты, не вписывающиеся в эту пессимистическую картину. Но сегодня сталкиваюсь даже с тем, что некоторые авторы, описывая нашу ужасную ментальность, ссылаются на мои книги, которые они не читали. С уважением ссылаются, как на книги единомышленника, но предлагают видение проблем, прямо противоречащее моему.
Недавно я сделал большой цикл бесед о трехсотлетней проблеме – неспособности российских элит достичь политических компромиссов, смягчающих авторитарные начала. Хотя я подчеркивал, что проблемы недоговороспособности были во всех странах, некоторые зрители, естественно, пришли к выводу, будто это наша национальная проблема. На самом же деле примеры ряда европейских стран четко показывают, как способно меняться общество.
Лучший пример – Испания. В годы гражданской войны 1936 – 1939 гг. испанцы продемонстрировали бескомпромиссность, приведшую к огромному числу жертв. Но через два поколения (конец 1970-х – начало 1980-х гг.) Испания дала миру блестящий пример выхода из авторитаризма за счет договоренностей самых разных политических сил, сумевших маргинализировать радикалов. В XVII веке Англия примерно за два поколения прошла путь от кровавой гражданской войны, в которой царила страшная резня, до так называемой Славной революции, сумевшей почти бескровно сменить политический строй. Хороший пример дает нам и Польша, хотя полякам понадобилось много времени, чтобы пройти путь от бескомпромиссного стремления к восстаниям до Круглого стола, за которым политики договорились о трансформации коммунистического режима.
Я постоянно рассказываю и пишу о важном для нас зарубежном опыте, но многие предпочитают читать и слушать лишь о России (мол, заграница нам неинтересна), и, естественно, приходят к выводам, ввергающим в пессимизм и катастрофизм, которые в ближайшие годы, скорее всего, будут лишь усиливаться.

Написал для "Форбса" https://www.forbes.ru/mneniya/566841-putc-i-posledstvia-kto-real-no-razvalil-sssrо путче-91. Точнее, о том, что именно он вызывал распад СССР, а не "закономерности распада империй" (как ошибочно считают многие либералы) и не враги России (как ошибочно считают многие державники). https://www.forbes.ru/mneniya/566841-putc-i-posledstvia-kto-real-no-razvalil-sssr

21 августа 2026 года в 19-00 Центр Адама Смита организует лекцию историка, философа и публициста Петра Рябова "Апология "Единственного": проповедник полного освобождения личности Макс Штирнер".

Вокруг фигуры и идей Иоганна Каспара Шмидта, известного под псевдонимом "Макс Штирнер", всегда процветали мифы и скандалы. Непонимание его идей (обусловленное его провокативностью и специфическим двусмысленным языком) часто порождало карикатурные схемы, воинственную враждебность, глупые ярлыки или неумное слепое восхищение.

Что это был за человек: крайний радикал-революционер и разрушитель всей буржуазно-государственной цивилизации или просто экстравагантный чудак и безобидный одинокий мечтатель? Какое место он занимает в младогегельянской философии и в истории анархической мысли? Был ли он "ницшеанцем" до Ницше и "экзистенциалистом" до экзистенциализма? Как понимать его нападение на "призраки" "священного", апологию "единственного", "собственного" и "эгоизма"? И в чём отличие "союза эгоистов" и "бунта", проповедуемого им, от современного "общества" и "революции"? Обо всём этом пойдёт речь в лекции Петра Рябова, историка, философа, публициста, доцента МПГУ.

21 августа 2026, в 19:00, Москва, Метро Тульская, Пространство «Открытый мир», ул. Павловская, д. 18. Зал «Мансарда», 3 этаж. Вход свободный, по регистрации

29 лет назад (18 августа 1997 года) убили моего друга вице-губернатора Петербурга Михаила Маневича. Через десять лет убили моего однокурсника предпринимателя Игоря Василевского. Убит был в те сложные годы и еще один мой друг – Сергей Неклюдов. В списке погибших есть еще, как минимум, два петербуржца, которых я знал лично: Дмитрий Филиппов, Илья Вайсман. Убивали и людей, которых знали мы все: например, знаменитого политика Галину Старовойтову.
Вспоминаю я это не только в связи с очередной датой гибели Миши Маневича, но и потому, что с каждым годом я всё явственнее ощущаю, как в новых поколениях меняются представления о «лихих девяностых». Конечно, это было время больших трагедий, захватившее, впрочем, и «благословенные нулевые» (о чем можно судить хотя бы по гибели Василевского). Но историческая память формируется сегодня не столько на основании реальных оценок прошлого, сколько на основе популярных художественных произведений о бандитском Петербурге и на рассказах «стариков», любящих прихвастнуть, что, мол, жизнь их висела на волоске. К тому же представления о «лихих девяностых» очень выгодны тем, кто хочет уверить общество в бессмысленности любых преобразований, меняющих социальный строй. И вот уже молодые люди, родившиеся в то время, начинают меня уверять, будто я плохо знаю эпоху девяностых, когда людей «косили» одного за другим и выжить простому человеку удавалось разве что случайно.
Я хорошо помню ту эпоху. И смерть Маневича переживал чрезвычайно серьезно, и другими смертями был сильно шокирован. И знаю, конечно, что на стариков нападали в парадных. Но не надо мне вешать «лапшу на уши». Представления, будто пули свистели вокруг, совершенно не соответствуют действительности. Мой город жил, надеялся, боролся с реальными трудностями, искал возможности для новой жизни и находил их. Не знаю, удастся ли в истории России сохранить реальную (а не мифологизированную) картину тех лет, но буду стараться сделать для этого хоть что-то. Для начала попробую подготовить к переизданию свою книгу о преобразованиях 1985 – 1999 годов.

Должен признать, что я начинал читать книгу Дэнни Орбаха «Убить Гитлера. История покушений» (М.: Альпина нон-фикшн, 2026) без особых ожиданий (кто же не слышал про операцию «Валькирия»?), но она перевернула мои взгляды.
Все мы знаем про французское сопротивление, польское подполье, югославских партизан. Обычно считается, что эти движения представляли собой реальную борьбу с нацизмом, тогда как в самой Германии, одурманенной «чарами Гитлера», сопротивление практически отсутствовало, а немецкий народ превратился в народ преступников. Израильский историк Орбах показывает, что уже с конца 1930-х гг. множество германских военных, включая фельдмаршалов и генералов, готово было принять участие в свержении Гитлера. Попытки покушений шли одна за другой.
Вот здесь начинается самое интересное. Мы привыкли к «черно-белой» картине путчей: с одной стороны власти, с другой – заговорщики. Но жизнь гораздо сложнее. Ядро заговора (крупные офицеры, но не высшее начальство) готово было спасать Германию от фюрера-преступника при любых обстоятельствах, но те, кто обладал властью нам армиями, соглашались действовать лишь при определенных условиях. Если Гитлер будет убит. Если на фронтах будет грозить поражение. Если шансы на успех переворота будут велики. И мотивация этих людей была различной. Кто-то оказался шокирован преступлениями нацизма, а кто-то просто хотел прекратить войну для предотвращения гибели Германии. Все заговорщики являлись немецкими националистами, но одни считали, что нацизм позорит страну, тогда как другие просто боялись оккупации, разрушений и гибели миллионов немцев. Соответственно, генералы, готовые при одних обстоятельствах свергнуть нацизм, при других – твердо вели за собой гитлеровские войска и даже способствовали геноциду.
Эта хорошо изученная история показывает нам, сколь сложны отношения в элитах тоталитарных обществ, кажущихся со стороны сцементированными. Даже тогда, когда миллионы простаков оказываются одурманены пропагандой, в элитах царят иные настроения. Но глупо считать, будто такие настроения могут автоматически трансформировать режим. Изменения зависят от появления «окна политических возможностей», а оно – не столько от действий конкретных людей, сколько от сочетания объективно складывающихся обстоятельств. В том числе от случайности.