И.Ю., с собой и другими

Трамп:

Соединенные Штаты, которые как президент представляю я, должны были получить Нобелевскую премию мира, но этого не случилось. Это несмываемое пятно на Норвегии и на людях, которые приняли столь постыдное решение. Нобелевская премия мира навсегда дискредитирована группкой радикальных идеологов, придерживающихся антидемократических взглядов и являющихся врагами цивилизации.

Мы не забудем, Норвегия, что вы не дали этот приз и не учли величайшие результаты в истории. <...> Я урегулировал восемь войн. <...> С Украиной мы тоже разберёмся.

Это троллинг, конечно. Это не может быть искренне. Ну просто не может быть.

В духе Леонида Андреева пришла антигорьковская метафора (а может, я вспомнил образ, но забыл источник):

Человек звучит гордо, особенно его плоть, пронзаемая штыком.

Наверняка кто-то из эпохи Горького-Андреева подобную «остроту» выдал.

О словах Исус есть Христос

Кажется, первым среди апостолов слова эти произносит Симон-Петр. Они разворачиваются в проповедь, открывающую Деяния Апостолов (2:22-36). Поэтому я назову этот тезис заявлением св. Петра.

Это заявление имело огромный смысл внутри иудейства: Мессия явился, приблизилось Царствие Небесное, сбылись наши чаяния. Однако после Распятия заявление св. Петра приобретает характер трагического парадокса. Мессия есть оклеветанный, непризнанный, распятый. Оно указывает на трагифарсовый, отчаянно абсурдный статус истины в веке нашем, в мире людей.

К концу столетия первого от Рождества Христова становится ясно, что иудейство не признаёт мессию в Исусе, не признавая тем самым проклятость, отреченность, выкинутость в мире сем Истины, Премудрости, Божьего Присутствия; для иудейства это ещё и значило бы передать трагифарсовый, отчаянно-абсурдный статус от народа Израиля одному лицу — «царю» Исусу. Итак, заявление св. Петра начинает работать как принцип формирования нового народа Божия — Вселенской Церкви — и его отделения от иудеев, которые знают Бога, но не Его Премудрость и Истину. Всего лишь Закон, без Благодати (Благодати не имея и священства лишены, — О.Э. Мандельштам).

Наш любимый английский философ Томас Гоббс в основополагающем трактате Нового времени, в великом «Левиафане», возвращается к заявлению св. Петра, предлагая его в качестве консенсуса всех христиан. Вопросы о филиокве, о чистилище, о непогрешимости папы, о суде, о предопределении — вопросы как бы не слишком важные, если мы все условились, что Исус есть Христос, чем и отличаемся мы от иудеев и эллинов.

Но Гоббс уже живёт на рассвете Просвещения — машины секуляризации европейского мира. И в следующие столетия, от Руссо до Льва Толстого, с христианством проделана известная манипуляция: оно объявлялось философией моральной чистоты и доброты в смысле высокой гуманности, а основатель этой религии оценивался как великий пример нравственного поведения и непревзойденный учитель добра. Тут-то мы можем оценить проницательность Гоббса, требовавшего положить пределом христианской «вариативности» заявление св. Петра — ведь вариативность эта в лице руссо и толстых быстро дошла до формулы «Исус, но не Христос»; хоть и звали себя христианами, были уже иисусианами. И Гоббсова формула была (логически, но, кажется, не фактически) линией сопротивления повальному, всеобщему иисусианству «просвещенных, прогрессивных христиан».

А после Льва Толстого много всего случилось, и модерн сохранил исторический оптимизм лишь в пределах бытовой дурости (у наших мам не было айфонов, а у наших дочерей есть). В свете кровавых, индустриально и постиндустриально кровавых подвигов Человека, который гордо звучит улюлюканьем палачей и плачем жертв, заявление св. Петра звучит с большой трезвенностью. Мессия уже пришел, мир уже отворен ко Спасению, главное событие истории уже свершилось — дальше будет только то же, та же история с войнами, бедами, нищетой, грабежом, царями, рабами — пока сама история не кончится. Исус есть Христос значит, помимо прочего, что миру не предстоит измениться — как есть, так и будет, вплоть до конца мира, вплоть до его погибели в Божественном пределе.

Миросозерцание Пушкина и вопрос о ценностях

«Миросозерцание». Это слово выбрал всегда безупречный в заглавиях и формулах Николай Бердяев — для книги о Достоевском (книги важной, кое в чем непревзойденной). Поэт, писатель — созерцают мир, их мысль о мире — в акте созерцания, неизвестного людям творчески бедным.

Пушкин с 1823 года, по его свидетельству, работает по-новому: «пишу и размышляю». Хорошее признание: оду «Вольность», «Руслана», «Кавказского пленника» писал он не в сознании, не размышляя. Созерцал он муз, нимф, нереиду — мир ещё не созерцал. И вот он пишет десятки безупречных текстов; остались нам произведения: «Борис Годунов», «Станционный смотритель», «Медный всадник» и др., — в которых мы можем пушкинским миросозерцанием посмотреть в сущее и в то, что за.

Злой человек, нет, злые люди убили Поэта. Но пришли люди добрые, собрали его произведения, издали, начали их преподавать. Теперь есть классика, возможен теперь современный урок литературы. В конце урока мы ответим на вопрос: какие ценности утверждает Александр Сергеевич Пушкин в своем романе «Евгений Онегин»? Какой добрый вопрос — и как он дурно поставлен в отношении всего того: акта созерцания, вот этого «пишу и размышляю», созерцаемого сущего и того, что за.

Длится наша эпоха, названная когда-то нигилизмом; в нигилизме миросозерцание отлетает засохшей корочкой, остаются «ценности» — то, что объединяет «общество» и разъединяет поколения, то, что шкалируется (в нашем обществе коллективизм выше свободы), то, что размещено в «пирамиде Маслоу».

Об этом шкалировании, «позитивном» оценивании, возможно, сказано: На вес кумир ты ценишь Бельведерский! Вес — хороший же критерий, меры в делах ценностей не помешают. Кстати, уж договоримся и о том, что за ценности надо платить цену. Духовность — в таком ракурсе первый (экзистенциально первый) маркетплейс, где ты выбираешь и оплачиваешь.

Пушкин поэт нашей эпохи, то есть уже эпохи нигилизма как мира ценностей, которые почему-то всё время девальвируются (ведь такова их природа, ведь «система ценностей» — это и есть нигилизм в его, нигилизма, присутствии). Но у Пушкина Свободу, Любовь и Отечество ещё можно увидеть как неценности; увидеть их в миросозерцании Пушкина значит выйти из системы ценностей.

Хочу поделиться подстрочным переводом стихов Ли Цинчжао — великой китайской поэтессы Сунской эпохи.

На мотив песни Как во сне

Вчерашним вечером был редкий дождь и порывистый ветер,
Крепкий сон не справился с осадком вина.
Поднимают занавеску, я спрашиваю [ну как там?] —
А в ответ: всё тот же хайтан.
Чего-чего?
Надо думать, зелёного полно — а красное истощилось.

Комментарий. Хайтан — яблоня, цветение которой героиня, очевидно, наблюдала из окна. Одна из тем лирики Ли Цинчжао — одиночество, которое остро переживала поэтесса в связи с разлукой с любимым мужем, который разделял ее увлечение поэзией и искусствами. Героиня просыпается в похмелье. Очевидно, вчера она в одиночестве распивала вино, созерцая цветущую яблоню и ненастье за окном. Хайтан уже не прежний, с него слетели цветы. Поэт выбирает метафору: зелёное пышно, дебело, а красное худо, тонко. Вероятно, думает она и о своей красоте, о том, как она теряет молодость, теряет изящество. Становится ясна причина ее пирушки в одиночестве. Нет любимого, не с кем разделить восторг и грусть. Как же это, ничего не меняется, если красота уязвлена?!

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЗАМЫСЛЫ

1. Миросозерцание Пушкина и ценности нашей эпохи
Трактат, проблематизирующий категорию «ценность». Ценность понимается как продукт забвения добродетели и идеала. Поэзия Пушкина берется как источник знания о высших добродетелях, превосходящих ценности.
2. Слова «Исус есть Христос» в Новое время
Размышление о раскрывающемся, разворачивающемся в истории смысле заявления св. Петра: Исус, галилеянин, назаретянин, сын Марии и названный сын Иосифа из дома Давидова, родившийся при Ироде Великом и в правление Октавиана Августа, равви Исус — есть Мессия. Что это значит после религиозных войн, после Просвещения, после Ницше, после Холокоста, после послемодерна?
3. Разговоры с Ломоносовым
Цикл эссе, развивающих филологические, философические, исторические высказывания Михайла Васильевича Ломоносова.

Всё это начал писать — бросил. Вот написал бы кто другой — я б с удовольствием почитал.

Друзья, кто бывал в Перми или живёт в Перми, не могут не любить Пермскую художественную галерею. Помните, конечно, «пермских богов» — великолепную деревянную скульптуру. В этом году галерея переехала в новое пространство, где появилась возможность представить более богатую экспозицию. Бродил я там сегодня. В старой галерее не нашлось места для русского искусства советского периода, теперь есть и этот огромный, совершенно неведомый раздел. Петров-Водкин, Дейнека, Пластов и другие художники, имён которых я раньше и не слышал. Я, конечно, давно отказался от иерархий: выше/ниже, лучше/хуже. То есть, как субъект эстетического восприятия, я предпочту голландский натюрморт абстракционистской живописи, тут никуда не деться. Но в изучении истории художественной культуры это не работает: эстетические системы нужно видеть в их единстве и, в каком-то смысле, в единственности, в их собственной перспективе, в присущих им горизонтах. Горизонты советской эстетики, с ее новыми типами реализма, модернизма и нормативизма, заслуживают нашего напряжённого и теплого внимания, нашего интереса. Это в целом очень теплый мир, полный любви к человечеству. И мир ощутимо удаленный, отдаленный, едва ли не потусторонний.

Друзья, посетите Пермскую художественную галерею. Огромный труд проделан, чтобы показать нам и историю искусства, и отдельные удивительные произведения. Если уже посетили, то посетите снова и снова. Очень богатая экспозиция, цените, что в Перми это есть.

Вот и Дмитрий Анатольевич Медведев говорит: можно взять и весь ближний космос в хлам разнести. Да только начни — и целый слой современной цивилизации можно обнулить. Было бы желание (а желающие уже и есть) — средства-то наготове.

Представим мир без ближнего космоса, без интернета вещей, с дефицитом топлива, без регулярных потоков товаров — скорее с регулярным выбросом на базары всяких восточных специй-радостей. Впрочем, я-то не знаю, что нужно представлять. Просто помыслим, что мировая Беда за пару месяцев разметала технологическую базу современного образа жизни. Вот это и есть очевидное содержание нашего времени — времени трещин и сколов на хрустальном дворце индустриально-постиндунстриального глобального общества.

Захар Прилепин же прав. Я ещё помню разговоры про «Мечеть Парижской Богоматери». В начале десятых уже приходилось спорить о воображаемой немощи и обречённости Европы. Эта якобы растоптанная и изнасилованная мигрантами Европа по-прежнему — главный мировой потребитель, гегемон и террорист. Нужно, хотя бы переслушав расхожие мнения недавнего прошлого, как можно скорее встретиться с собственной идеологической глухотой, слепотой, немотой. Десятилетиями продолжается всё тот же, как на шарманке, разговор об измождённой, погибающей Европе — только скрипит теперь шарманка под европейскими санкциями, дронами, террором.

Хочется напомнить про чеховское ружье: он формулировал эстетическую норму. Он имел в виду, что детали должны работать, что произведение не терпит хлама — художнику не следует вешать на стену ружья, которые «не стреляют», то есть не работают на целое произведения. Никогда Антон Павлович Чехов не формулировал концепции, что всякое орудие будет применено по назначению. Как раз проза Чехова рассказывает о том, как критически много пустого, забитого дрянью, заржавевшего барахла в мире людей.

ОЧЕВИДНОЕ

Современная цивилизация, с ее глобальной логистикой, интернетом, вообще связью, великой энергетикой, большими объемами продовольствия и ширпотреба — эта цивилизация вошла в фазу технического развития, когда легко достижимо уничтожение этого всего. Вместе с тем (или как-то с этим взаимосвязанно) растет конфликтогенность мира. Это делает нас — неизбежно — участниками великой исторической Беды. Бремя нашего века — перетащить цивилизацию через это темное время, то есть выволочь ее в новое качество социальных отношений и/или технологий, либо же пережить ее слом с каким-то откатом назад. Между прочим, технопессимизм может быть связан не с антагонистическим отношением к технике вообще, а с пониманием, что технический прогресс двинулся по порочному сценарию — и тогда разумно обнулить часть прогресса, чтобы запустить техническое развитие по другой ветке. А скоро может оказаться, что с инженеров, изобретателей, визионеров, инноваторов спросят за Беду — из званых апостолов будущего они превратятся в бестолкового хама, который не приходил в сознание и грохнул под своей бездарной и безобразной техносферой множество множеств живых людей.

Мне всегда нравилась конспирологическая версия, что Кожев шпионил на СССР. А значит, он сделал конструкцию Евросоюза под сценарий десуверенизации национальных государств Западной Европы в результате перехвата управления евроинтеграционным аппаратом — извне. Не виноват же Кожев, что наследники Сталина уже ничего не понимали, никаких планетарных систем не желали, не имели, наконец, страсти зафиналить историю через интеграцию Европы в Советский Союз.

Но это шуточки всё. А сказать захотелось другое: Кожев — центральная фигура новейшей интеллектуальной истории. Я об этом знаю уже несколько лет, но очень не хочу забалтывать.

Я с началом СВО перестал следить за судьбами российского парламентаризма. Народ, а что, КПРФ себя пытается отпозиционировать как «пацифистская» (антивоенная) партия? Или мне показалось?..

О настоящих творческих планах

Друзья и подписчики время от времени высказывают пожелания записывать аудиолекции. Я считаю, друзья, что формат не мой. В аудитории, в диалоге с присутствующим(и) моя академическая речь ощутимо интереснее, инклюзивнее, интенсивнее. То есть писать можно, но лучше писать с публичных выступлений, что сложно. Если где-нибудь соберёмся доброй компанией, то я прочитаю пару лекций. И записать попробуем.

Но главное — тема. Я ведь совершенно выгорел на своем размышлении о слове в политическом. И больше уже говорить нет сил. (Но зреет новая тема, столь большая, что всего моего потенциала, не то что «актуала», на нее не хватает. Тема о Востоке.)

Пришел мне литературный замысел. Художественное сочинение, стилизованное под христианский апокриф:

К ВАРВАРАМ
Послание святого апостола Павла к варварам. С разъяснениями христолюбивого старца Феоктиста, писанными в Шамахе в год переселения детей Божиих в Ширванское ханство

МИРОВАЯ ИСТОРИЯ

Сыма Цянь, Иосиф Флавий, Нестор летописец сделали письмо сетью, которой ловят историческое время. Говорят, что история — всегда (прежде всего) нарратив, но история есть то, что захвачено в нарратив, причем устроенный особо: это нарратив о таком целом, которое больше, чем вмещает опыт индивида. Выкинуть сеть письменного языка в мир за пределами своего пространства и времени и ловить большое целое — этим занимались Нестор летописец, Иосиф Флавий и Сыма Цянь.

Говоря о Николае Михайловиче Карамзине как о последнем летописце, мы имеем в виду, что его труд качественно однороден Повести временных лет. Эти тексты имеют качественное отличие от исторической науки, которая исследует источники. Историческая наука в этом смысле не имеет дел с мировой историей. Нам, учившимся худо и бедно у науки исторической, трудно усвоить идею мировой истории, лежащую в основе старых летописей от Нестора до Карамзина. Но допустим, что там, в старинных «историях», имелся особый предмет, который не был ни нарративом, ни реконструкцией «прошлого», но был потоком или, скажем, континуумом, в котором исторический автор себя обнаруживал и который он осязал щупальцами письма.

Русская идея, как она увидена Николаем Александровичем Бердяевым, включает в себя некоторое эксклюзивное отношение Святой Руси к мировой истории. В отличие от Поднебесной и Эллады, Святая Русь не признала в мировой истории своей среды, переживала историю как кризис и как общую Беду, отнюдь не место Славы и процветания. Святая Русь не процветает в истории — Святая Русь претерпевает мировую историю.

Но это публицистика. Или, опять же, нарратив. Не спешить бы с нарративами, а для начала удивиться, что есть не только источники и реконструкции, но что сама мировая история ЕСТЬ.

Мы, русские, смотрим на мировую историю в немоте непреходящего изумления. Ещё до того, как предки наши призвали Рюрика, мир уже был старым. Когда ходил по Иудее Господь Исус, мир уже знал долгую историю рождений и уходов народов. Вот Ур, из которого уходит Терах, отец Авраама. Вот Авраам с его вечными перемещениями, этот мистический «человек хаджа». А вот от него идут через Измаила арабы, а через Исаака и Иакова — народ Израиля, а чрез Исаака и Исава — какой-то другой народ. А потом Израиль оказывается в Египте. А Египет этот процветал, приходил в упадок и обновлялся — тысячелетиями. И смотришь на это из какой-нибудь Перми XXI века — и даже не понимаешь: как это уместить в нашем историческом континууме? Да, найдутся плазменные русские, которые покажут славянские веды 10-тысячелетней давности и плюнут в нас, не верующих, что русы ничем не уступали аккадцам или хеттам. Неужели наши предки жили в лесу, молились колесу? Но ведь две тайны, две бездны не хотят познать «ровесники египтян»:
— что есть основание народа и его конец?
— и что значит быть народом, пришедшим в мировую историю, глядящим в мировую историю, но не вросшим в нее? что значит быть визави мировой истории?

Upd. Решил я все-таки, что придираюсь к историографической части прилепинской книжки — уточнить парочку «нюансов» и норм.

Часто, друзья, размышляю о веснах-осенях и борющихся царствах.

В последней публицистической книге Захара Прилепина «Азбука интервенции» сообщается о том, что в период Бронзового века «большей частью Китая» правила династия Цзи (sic!), и правила она целых 790 лет, при ней появились три главные школы китайской философии: конфуцианство, даосизм и легизм.

Похоже, ИИ-галлюцинация или не ИИ, а просто галлюцинация. И автор дурака свалял, и редактор зевнул. Есть смысл дальше-то читать? То есть, понимаете, пишет Прилепин легко, складно, энергично. Но чтения стоит лишь та книга (научная, философская, художественная, публицистическая), которую можно назвать словом труд, потому что в основе ее лежит труд. Известно, что трудиться Прилепин-писатель и его помощники умеют, что видно по «Обители», «Туме» и ЖЗЛовским томам. Но уже вторая книга его публицистики проваливает серьезность темы, не может перепрыгнуть рваный нарратив «Уроков русского» на НТВ и формат посидели-поговорили; публицистика Захара Прилепина такая же умная, как телевизор. Публицистическое слово Прилепина не достигает идеи, на которую замахивается.

Не потому ли написал он две книги подряд примерно об одном?

Зато там всё про любовь к Родине. И с молитвой к Господу Богу. Это совсем, кстати, не мало.

Но я ещё почитаю. Вдруг я ошибся?

У нас перманентно идёт борьба с «языком» либерального мейнстрима, в частности с категориями «гендер», «толерантность», «буллинг». Описывать мир человеческих отношений нужно, как считают ЭкспертЫ, на своем языке, то есть посредством тех категорий и концептов, которые соответствуют ТРДНЦ и национальной картине мира.

Я считаю, что нужно приучить себя почаще называть прежние добродетели. Например, Милосердие. Хорошее же слово. За проблемными терминами стоят проблемные ситуации — коллизии, трудности и беды, что случились с конкретными людьми. Судить об этих делах следует милосердно. (Пишу и гляжу на себя с умилением).

Без иронии, даже и без пост- и мета-. Мы хотим избавиться от мейнстримного Символического за счёт замещения одних единиц другими. Мол, мультикультурализм следует заменить дружбою народов, а толерантность — взаимным уважением. Но категории из группы Добродетели занимают другое место архитектонически (NB: с этим местом и проблема, на этом месте и поселилось Ничто — вот в чем нигилизм). Вопрос не в гендере и буллинге, а в том, способны ли мы обсудить «гендерную проблематику», оставаясь на почве добродетели, удерживая ум в добродетельном труде (созерцания).