Пишет онколог Михаил Ласков.
Вы читали мои документы, доктор?
Как часто я слышу этот вопрос первым на консультации.
В онкологии, в эпоху ничем не ограниченных электронных карт и возможности одной кнопкой выгрузить всё, что только есть, нередко выписки составляют 20, 30, 50, а в ряде случаев и более 100 страниц.
Особенность медицинской документации в России в том, что эти выписки представляют собой разрозненные фрагменты, мало связанные друг с другом, при этом 90% информации обычно не нужны: это нормальные анализы и протоколы консультаций, где ради объёма написано множество слов, которые можно было не писать — одним словом, «вода».
Крайне редко встречается короткий, связный текст, где чётко изложена суть происходящего, обоснованы рекомендации и понятен ход мыслей врача. Поэтому пациентские документы без разговора с самим пациентом почти ничего не дают: в них нет «жизни» — настоящей истории диагностики и лечения конкретного человека.
По одним только документам ход событий, как правило, установить невозможно. Более того, чем больше написано, тем выше вероятность несостыковок, опечаток и фактических ошибок. Всё это часто превращает изучение документов в пустую трату времени.
Смысл появляется только после разговора с пациентом, когда он рассказывает, как всё было на самом деле, а врач находит в записях фактические детали, чтобы восстановить реальную картину.
Именно поэтому простое предварительное изучение документов никогда не может привести к полноценным рекомендациям. И вряд ли стоит ожидать от врача, что он будет без запинки цитировать любую строчку из десятков страниц, присланных ему заранее...
Это применимо не только к онкологии, но и ко многим другим клиническим специальностям, в том числе и педиатрии, и даже особенно педиатрии.
Родители нередко придают выпискам и результатам анализов слишком избыточное значение.
Бывает даже когда задаёшь вопрос, родитель кивает на стопку выписок и говорит «там всё написано».
На самом деле до подробного разговора все эти выписки — это только лишь буковки и циферки на бумажке, и только после обстоятельного разговора, кое-что из написанного там начинает иметь какой-то смысл.